Я не хочу тебя помнить

В небольшом городе сложно разойтись насовсем, и где-то рядом всё бродят призраки бывших близких людей. Друзья, с которыми перестал общаться, просто старые знакомые, в конце концов люди, которых когда-то любил... Оливер прекрасно помнил, где именно живёт Джереми, и категорически избегал этого района. Он просто хотел забыть ту улицу, тот дом и номер квартиры, не вспоминать лицо бывшего парня, чтобы не суметь различить в толпе, и никогда более не знакомиться с этим человеком. Воспоминания, однако, были врезаны в мозг так плотно, что Оливер думал - в маразме он забудет собственное имя, но не всё то, что до сих пор мешало спать по ночам. Сердце давно отболело, ночные кошмары поблекли и почти перестали пугать, но память не уходила. Пожалуй, ничто не смогло бы её вытравить из головы. Память - это всегда очень больно. Воспоминания витали везде, немым укором выглядывая из-за угла, прячась в тени деревьев, шелестя голосами сквозь проливной дождь. Как хорошо, что когда-то они почти не гуляли, почти не разговаривали и почти ничем не делились друг с другом. Вместе с тем так невыносимо... По городу словно были развешаны таблички, где и когда что-то происходило. Где проходили, где гуляли, где сидели вместе в один из редких разов. Оливер хотел стереть эти места с карты и никогда более не открывать, оставив лишь болезненно-белые пятна так и не открытых материков. Чего-то такого, чего он больше не хотел помнить. Заблудиться в неизведанном в попытках потеряться в настоящем раз и навсегда. Ему не нужно было рвать и сжигать фотографии, выбрасывать письма или удалять переписки - у него их попросту не было. Тем не менее та злосчастная футболка всё ещё жила в шкафу, и Оливер изо всех сил старался игнорировать этот факт. Её созерцание отдавалось в сердце глухим стуком пропущенного лишь в воображении удара. Время не лечит, но делает болезненно-апатичным по отношению к тому, что когда-то казалось важным. Рука не поднимается выкинуть вещь в мусорку, потому облачённая в вещи память кажется более правильной, чем та, что засела внутри головы. Футболка не может сделать ему больно, даже если обернётся до жути колючим свитером. Несколько раз он его всё-таки видел. Оливер посылал его к чёрту, но видимо тот жил с ними в одном городе, потому что Джереми вновь и вновь безразличной тенью скользил вниз улице по каким-то своим делам. Они ни разу не пересекались взглядами, и уж тем более Оливер не собирался его окликнуть, чтобы завести пустой и болезненный разговор. О, ему чертовски нравились вещи, делающие больно, и в особенности - собственные воспоминания, которые так отчаянно не хотелось помнить. Сам Джереми, настоящий и живущий собственной жизнью, имел с ними всё меньше общего, неминуемо отдаляясь во времени, но оставаясь всё на том же близком расстоянии в пару кварталов. Десяток минут пешком до непреодолимой стены, за которой прошлое распускается ядовитыми цветами и вонзает в кожу шипы. Вечерами после случайных встреч Оливер сидел у окна и писал болезненные стихи, адресованные единственному человеку, занимавшему в сердце так много места, что последнее не выдерживало и разрывалось. История давно была не о любви, лишь о причинённой боли, несбывшихся мечтах, украденном покое и бессильной злости, направленной в никуда. Оливер тяжело вздыхал, напоминая себе, что ничего уже не болит. Всё, что болеть могло - умерло, и он не будет посещать ту могилу. Бывало, что ощущение сопричастности к городу успокаивало. В конце концов они оба продолжали тут жить, ходить ногами по улицам, заниматься какими-то своими делами и думать что-то извращённое. Оливер знал, что у Джереми тоже чем-то да забита голова, и наверняка у него тоже есть люди или мысли, сжимающие сердце в тиски, душащие в попытки уснуть и наваливающееся бетонной плитой в периоды особенно плохого настроения. Быть может иногда этой иглой, что скользила по заезженной чёрной пластинке, был он сам, и эта мысль позволяла расслабленно выдохнуть. Не одному ему когда-то было больно. Они пережили - в отличие от тех, кто теперь покоится в земле. У них не было ничего общего. Ни любимых мест, ни друзей, ни хотя бы учебного заведения - выдернутые словно из пустоты, туда же они и скрылись. Город полон таких людей, и между ними наверняка встречаются похожие в своей болезненности истории. Быть может, они жили в бочке токсичных отходов, но Оливер никогда не считал то, между ними развернулось, по-настоящему токсичным. Не сильнее, чем мерзкий привкус во рту, когда он вспоминает о том, что хотел бы забыть. Иногда, впрочем, дождь не шелестел ничем, кроме бьющих о подоконник и листву капель, и со страниц книг не смотрели хитро загримированные красивыми словами ужасы прошлых дней. Чем дальше - тем легче дышалось, реже вспоминалось, меньше кололось, слабее сжимало. Оливер привыкал к этому ощущению и находил в нём особенную, тихую и извращённую радость, когда удавалось застать покой, что не могли нарушить даже самые мрачные воспоминания. Действительно светлых, что могли бы резать больнее ножа, у него почти не было, и это позволяло быстрее оставить всё позади. Но улицы всё равно были общими, как и воспоминания, и приходилось с этим фактом как-то мириться. В конце концов даже слишком эгоистично упиваться страданиями так сильно. Ах если бы хоть один из них понимал в самом деле, насколько это нравится другому, быть может им не пришлось бы страдать порознь. Разделённая на двоих боль всё ещё остаётся болью, и никуда не уходит, пока есть кто-то другой. Призрак прошлого бродит по улицам, выбивая воздух из лёгких и землю из-под ног. Каждую случайную встречу, каждую о ней мысль, в каждом неудачно воссозданном сне. Оливер тяжело, но спокойно вздыхает. Я не хочу тебя помнить. Какая наглая ложь.