И вечность впереди

Говорят, что умирать хорошо, спасая жизнь другому.

      Взгляд игривых глаз погас. Алина кричит во все горло — сметает карты с стола и оседает на пол. Цепляется пальцами за деревянный бортик, ломая ногти. Всхлипами прерывает звенящую тишину комнаты, вспарывая уж слишком густой воздух. Она не простит.       Больно?       Нет.       Пара царапин меркнет на фоне глубокой потери, разъедающей горло сильным першением. Злость сплетается с горем, окольцовывая ее шею крепче ошейника, засевшего глубоко под кожей. Осточертевшие кости напоминают о себе лёгким приливом жара, тонкой нитью, что связывает ее с монстром.       Алина теряет рассудок, медленно окунаясь в пучину воспоминаний, осевших на языке горьким перцем. Собственное отражение пугает, она отшатывается и давит хрустальную фигурку каблуком. Дорогая сердцу вещица раздирает ладони до кроваво-алых пятен, но и они не так болезненны, как взор кварцевых глаз, полосующих ее спину.       Она чувствует, ждёт.       Святая сжимает челюсть, вот-вот послышится противный скрип зубов друг об друга. Ярость полыхает в карих глазах, однако ответа на нее не следует.       Кусок стекла вскрывает нежную кожу на ладони, заливая пол металлической жидкостью, так похожей на цвет его губ. Алина не морщится — глядит в отражение.       Александр — убийца, монстр, предатель, беззвёздный святой, тот, кто предначертан ей свыше и скреплен с ней самыми прочными цепями. Только вот она не хочет этого. Под мягким взглядом возвращает взор на рога оленя и сжимает кулаки до побелевших костяшек.       — Оплакиваешь щенка? — Алине снова мерещится эта сладость и нежность в голосе, когда-то заставлявшая дрожать ее колени, а сердце делать кульбиты.       Старкова измученно выдыхает, опуская заплаканный взгляд в пол. Слезы бегут по щекам, оставляя солоноватые дорожки, которые позже стянут кожу. Женя бы не позволила ей плакать, вытерла бы платком лицо и крепко-крепко обняла.       Жени больше нет.       Алина резко выдыхает облачко пара, зависшее в воздухе, и режет, режет наживую, выкорчевывая ошейник из-под ключиц. Плоть с мерзким звуком расходится, оставляя дыру. Алина кричит до приступа кашля, бьёт рукой по зеркальной глади, там, где собственное отражение разошлось трещинами, ровно как и она. Стереть бы всю память и забыться в объятьях темноты. Навсегда и навечно.       За спиной слышатся скорые шаги и раздраженный рык.       Быстрым движением мужские пальцы вырывают стекляшку, улетевшую куда-то в конец комнаты. Алине плевать, она устала и скорый подъем на ноги заставляет ее пошатнуться и впиться трясущимися руками в черную кефту.       Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.       Горло начинает саднить от новой порции слез, а в ушах зависает неприятный писк. Александр сжимает ее в объятьях, держит плечи крепко, боясь потерять.       — Ты на его месте смотрелся бы лучше, — Алина выплевывает горькие слова, уткнувшись в плечо. Морозный запах бьет по носу, заставляя вдохнуть глубже и прикрыть глаза. Касания приносят ей спокойствие и силу, недостающую, чтобы покончить с этим раз и навсегда.       Александр усмехается и мягко касается ее виска своими губами, вызывая этим дрожь по телу. Теплые руки обхватывают ее стан, приподнимают над мраморным полом.       Платина белых волос щекочет абрис его челюсти, позволяет почувствовать толику глупой нежности, что когда-то смешалась с предательством. Он простил, но забывать не спешит.       Алина проводит фалангой пальца по скуле, спускаясь чуть ниже, обводя тонкие шрамы, засевшие под кожей — сильно обхватывает подбородок и тянет на себя, сжимая белесую кожу до красноты. Не такой красной, как грудина Николая.       — Чудовище, — протягивая каждую букву, вбивает она кол за колом в его — своё сердце, теряет ту нить разума, которая советовала бежать.       — Которое ты любишь.       Александр раз за разом срывает ее напускную броню и терзает словами, заставляет принять его мысли, тело, душу — она не сопротивляется, с всей, присущей только ей, нежностью, пропускает через себя и тяжело дышит, ощущая агонию из противоречивых чувств.       Таких, как мы, больше нет.       — Вини меня во всех грехах, однако помни, что именно твоя жадность до власти и могущества привела к жертвам, — словно хлесткой пощечиной он обрывает их разговор. Алина замирает всем телом и напрягает руку, лежащую на бедре, где сталь греет кожу, и кричит: «Используй меня!», — И злишься ты из-за того, что стала похожей на меня — моим отражением или хуже.       Хуже.       Цепляет крюком. Тянет на самое дно, где ярость взращивает пламя из маленьких искорок, парящих меж ними ночами. Жаркими, грубыми, до ужаса сладкими и больными…       Старкова без промедлений срывает кинжал с бедра и наотмашь бьёт гриша в шею. Не успевает. Крепкие руки бросают на кровать, а кварцевый взгляд пригвождает к постели, не уступая ее — звериному, полыхающему ненавистью.       — Ты слишком предсказуема, моя милая Алина, — губы его трогает лёгкая улыбка, а руки ложатся под грудью, там, где должна была зиять пустота и хлестать кровавый фонтан. Ей не хватило сил покончить с ним в каньоне, она отступила, предрешив жизнь всех своих друзей. Убийца.       Тени окружают ее руку плотным дымом, заставляя сжать клинок покрепче. Алина отшатывается к изголовью кровати и с удивлением смотрит на черный металл, обрамивший ее палец. С недоверием прокручивает кольцо, разглядывая рубин в середине.       Старкова не сдерживается и смеётся, из-под ресниц поглядывая на своего пленителя. До чего же уморительная картина, в которой она играет главную роль. Уголки глаз наполняются постыдными слезами, и она протягивает сталь Александру, застывшему около нее. Пронзи меня. Убей, убей, убей. Закончи пытку, черт возьми!       — Спи, — проговаривает он, и, потянувшись к ее руке, невесомо целует костяшки, задерживаясь, чтобы оценить реакцию. — Завтра тебе стоит придумать новый план для моего убийства.       Алина слышит грохот хлопнувшей двери и обречённо опускает голову на подушку. Тени окутывают стены, ползут вверх на потолок и укрывают кровать невесомым балдахином. Обо всём этом она подумает завтра.