Молодой господин

Весь в поту, со стучащим в ушах сердцем, Дилюк раскрывает глаза и неподвижно смотрит в потолок, пока тело продолжает сковывать ужас. — Люк?.. Заспанный голос лежащего рядом Кэйи отрезвляет, возвращая в реальность. Дилюк поворачивает голову, щекой ловя ласковое прикосновение прохладных пальцев. Стоит прикрыть глаза, отдаться чужой нежности и сосчитать мысленно до десяти, как приходит спокойствие. Он шумно выдыхает. — Снова тот кошмар? Дилюк кивает и поворачивается на бок, чтобы заключить своё сонное чудо в объятия. Мягкие поглаживания по голове такие приятные, что Дилюку кажется, ещё чуть-чуть — и он расплавится. Они валяются долго, нежась друг в друге. Дилюк смотрит в синеву глаза, такого горящего и живого, не как в том ужасном сне, говорит, как сильно любит, как рад, что Кэйа есть у него, шепчет всякие глупости, заставляя того растягивать губы в прелестной, чуть смущённой улыбке, которую хочется целовать бесконечность и дольше. Выбираются из постели они едва ли не к обеду. А расправившись с ним, покидают очередную гостиницу, продолжая свой путь. По дороге к месту встречи с одним из тех, кто, возможно, способен помочь разрешить интересующие их вопросы, встречается несколько лагерей хиличурлов, и юноши не проходят мимо — всё же неподалеку поселения, и, пока никто не пострадал, будет лучше разобраться с этим. Стоит добить последнего, как Дилюк, пошатнувшись, опускается на землю. Кэйа беспокойно вьётся вокруг него и бесконечно извиняется за пропущенную стрелу — они доверяют друг другу спины, и Кэйа не смог вовремя среагировать — остриё вошло в плечо. — Не беспокойся, — успокаивает Дилюк, — рана несерьёзная. Честно, меня больше беспокоишь ты. — Я? — Кэйа зажмуривается, когда он избавляется от стрелы. — Почему? — Не подумай, что упрекаю, просто… В последнее время ты часто пропускаешь удары. Я волнуюсь, ты ведь всегда был тем, кто отвечает за внимательность. Лицо Кэйи мрачнеет, и Дилюк понимает, что тот винит себя за все те ранения, что он получил. Их действительно было немало — ещё немного и на спине не останется живого места, всё покроют шрамы. Тогда он настаивает на продолжении пути, а тему старается свернуть. Наверняка, Кэйа попросту вымотался: вот уже год они в пути, в постоянном напряжении, перебираются с места на место, не останавливаясь на одном дольше нескольких суток. Рассеянность и усталость — вполне нормальная реакция. Дилюк крепче сжимает прохладную ладонь, в голове прикидывая, как поменять планы таким образом, чтобы Кэйа как следует отдохнул. Излишнее усердие ни к чему — время у них есть.

***

Родные края встречают дождём и достаточно жуткой грозой; ослепляющие молнии ударяют совсем рядом, и Кэйа, так и не сумевший побороть свой детский страх, плотнее жмётся к Дилюку. — Мы почти пришли. Потерпи ещё чуть-чуть, хорошо? Кэйа, от усталости даже не пытавшийся скрыть свои слабости, кивает, и Рагнвиндр ускоряет шаг. Вскоре вдалеке появляются очертания винокурни, за прошедшие три года ничуть не изменившейся. — Что думаешь, как отреагирует Аделинда? Как-то стыдно, что мы так перебросили на неё все заботы… Надеюсь, она не сильно злится. Стоило всё же отправить тогда письмо. — Да пусть хоть отчитает нас, как маленьких детей, только, Люк, пожалуйста, давай уже зайдём. Кэйа обнимает себя за плечи, продрогший и вымотанный пугающей погодой. Как бы извиняясь, Дилюк касается губами его виска. И, вдохнув побольше воздуха, стучит в главную дверь. Спустя некоторое время с той стороны доносятся шаги, и перед ними показывается одна из служанок — Хилли. Её глаза широко раскрываются, и она, забывшись, вскрикивает. — Госпожа Аделинда! Молодой господин вернулся! Поняв свою ошибку, она испуганно охает, извиняется и, придерживая дверь, предлагает пройти внутрь. Столь детское поведение Дилюка веселит: всё-таки, они действительно не предупредили, что возвращаются, и растеряться в такой ситуации совершенно нормально. А вот Кэйа стоит рядом недовольный — почему поприветствовали только Дилюка? — Никаких манер, — бурчит себе под нос. Дилюк тихо посмеивается. — Проходи первый. Он провожает проскользнувшего внутрь Кэйю весёлым взглядом — всё-таки оказаться наконец дома и увидеть знакомые лица волнительно и приятно. Рядом слышатся поспешные шаги. — Аделинда! — ярко улыбается подошедшей женщине Дилюк, — Прости, что не предупредили, что возвращаемся, Кэйа настоял на том, что лучше устроить сюрприз. Правда, с погодой мы не угадали… Хилли, принесёшь нам полотенца? И замечательно, если будет готова ванна. Он, улыбаясь, откидывает со лба Альбериха мокрые волосы, после чего они вдвоём подходят к едва ли не заменившей им мать женщине. Дилюк хочет сказать, что они очень скучали, но слова застревают в горле: Аделинда, до сих пор не произнёсшая ни единого слова, смотрит на него с каким-то ужасом. — Аделинда? Что-то случилось? Они с Кэйей обеспокоенно переглядываются. Единственное, что приходит Дилюку в голову — они вернулись в какое-то очень неподходящее время, но это бессмысленно. — Аделинда?.. — Ох, — главная горничная нервно улыбается, и вежливо склоняет голову, — простите мою грубость. Я очень удивлена, что вы вернулись так внезапно, господин Дилюк, господин… Кэйа. С возвращением. Сейчас же подготовлю вам горячую ванну и комнаты. Аделинда смотрит на стоявшую позади горничную. — Хилли, пройдём, дам тебе полотенца. Работницы торопливо скрываются на втором этаже. Становится неуютно. — Как-то это всё странно, — хмурится Дилюк. — Тебе так не кажется? Кэйа беспечно пожимает плечами и проходит к диванам, подзывая к себе Дилюка. Тот ворчит, что они промокшие до последней нитки, просит не прибавлять горничным хлопот, но безрезультатно: Кэйа удобно располагается на покрывалах. Устраиваясь рядом, Дилюк мысленно просит прощения.

***

С момента, как они вернулись, проходит несколько дней. Атмосфера на винокурне непривычная: слуги прячут глаза, при первой же возможности стараются поскорее скрыться. Кэйа смеётся, что те просто смущаются, ведь он открыто лезет к Дилюку и любит бормотать смущающие вещи, не беспокоясь о чужом присутствии. Подобное объяснение Дилюка вполне устраивает, тем более, раньше они скрывались, и только некоторые люди могли догадываться о природе их отношений. Он решает не обращать внимания. Из-за отсутствия отца появляется ощущение пустоты, и особенно странные чувства охватывают Дилюка в моменты, когда он заходит в его кабинет. Вернее, теперь уже свой. От Аделинды они узнают, что особняк, в котором прошла большая часть их детства и юношества, продан: после смерти Крепуса и исчезновения наследников возникли трудности, пришлось прибегнуть к этой жертве. Дилюк отмечает, что Аделинда, отвечая, выглядит рассеянно, и для себя решает, что женщина чувствует вину, что такие важные решения совершались без их согласия. Разобраться в ситуации, оценить положение и необходимость возвращать особняк обратно они с Кэйей решают позже.

***

— Аделинда, скажи, — начинает как-то Дилюк, — а отец… Где его похоронили? Главная горничная едва заметно вздрагивает, проливая чай. — Ох, простите, господин, сейчас же всё уберу, — она промакивает тряпкой несколько крупных капель. — Хотите навестить отца, да? Конечно, я… Завтра отведу вас. Недоумённо приподняв брови, Дилюк какое-то время молчит. На душе по непонятной причине тревожно. Всё вокруг будто бы упорно пытается сложиться в цельную картинку, явить тайну, но Дилюк не позволяет, ограждаясь от любых намёков на неё. Ещё и Кэйа сегодня почти не попадался на глаза. — Почему мы, — он заминается, сомневаясь, что хочет слышать ответ, — не можем навестить его сегодня? Аделинда теряется, до побелевших костяшек сжимая ткань. Погода за окном хорошая, только-только подступает вечер, со всеми важными делами Рагнвиндр разобрался — она не может найти ни единой весомой причины, за которую бы смогла зацепиться. — Стыдно признавать, однако… До того, как вы вернулись, все были очень заняты, а после вашего возвращения начались другие хлопоты, и, если позволите, я хотела бы привести там всё в порядок до вашего прихода. Помрачнев, Дилюк думает: мало того, что они с Кэйей не остались на похороны, в ту же ночь покинув город, так и отсутствовали несколько лет, ни разу не навестив могилу отца. Мёртвым, конечно, всё равно, но стоит представить могилу, излишне заброшенную, поросшую мхом, как становится до боли одиноко. — Не беспокойся, — он улыбается, показав тем самым, что не злится, — мы сами приберёмся. Аделинда решает, что сделала всё, что было в её силах, а уговорить сходить позже или, немыслимо, удержать господина силой, не могла. — Конечно. К отцу Дилюк отправляется в сопровождении Аделинды. Кэйа, по её словам, просил передать, что неважно себя чувствует, и подойдёт позже. Место, на удивление, оказывается более чем ухоженным, кто-то даже принёс свежие цветы, однако… — Кому принадлежит вторая? Почему кто-то похоронен рядом с отцом? — хмурится в абсолютном недоумении Дилюк; стоящая чуть поодаль Аделинда не двигается с места и молчит. Он подходит ближе, чтобы прочитать имя. — Это какая-то шутка? Не смешно. Аделинда, это не смешно! Гнев, давно не навещавший Дилюка, бурлит с неизведанной силой. Он подходит и крепко сжимает плечи горничной, и та вздрагивает, чувствуя, как трещат готовые в любой момент сломаться кости. — Кэйа сейчас подойдёт, что он почувствует? Скажи, что он почувствует?! Он отпускает горничную только когда видит выступившие на её глазах слёзы, и сам не понимает, почему так сильно вышел из себя. Может… Недоразумение? Никто не стал бы так шутить. Возможно, все решили, что Кэйа пропал? Объявили мертвым? Они ведь никому ничего не объясняли. Дилюк слышал, как про него ходят слухи среди тех же Фатуи, но не мог вспомнить, чтобы упоминали Кэйю. Это было странно, всегда удивляло их обоих, но, быть может, здесь и крылась причина? О Дилюке все косвенно слышали, знали, что он в порядке. А Кэйа исчез. В этом ведь есть логика? — Молодой господин, — шепчет Аделинда, на щеках которой блестят дорожки слёз, а нижняя губа подрагивает, — Молодой господин, он не придёт. Дилюк хватается за голову: снова чёртова мигрень. И сердце почему-то беспокойно бьётся, сбивая дыхание. Да что же это?.. Он опускается на землю, чтобы не упасть. — О чём ты? — Тогда, три года назад… — она закрывает лицо руками, — Господин, Кэйа никогда не придёт. Мертвецы не мо... Не дав ей договорить, Дилюк кулаком ударяет по надгробию, и камень вместе с, кажется, пястной костью, трескаются. Аделинда вскрикивает, подбегая, в кучу сгребая крошево. — Что же… Что же вы… У Дилюка перед глазами проносятся картины преследующего его сна, но всё в какой-то дымке, за мешающей видеть пеленой. Сорвавшись с места, он возвращается на винокурню за лошадью и направляется к особняку, в котором так и не побывал с момента прибытия. Здание выглядит так одиноко и тоскливо, что у Дилюка мурашки вызывает один его вид. Аделинда ведь говорила, его продали? Только не похоже, что кто-то тут бывал. Дилюк мчится по лестнице, спотыкаясь, дверь в собственную комнату оглушающе ударяется о стену: на эмоциях он совершенно не сдерживает силу. Сон обретает четкость. Потухший глаз со звездой зрачка, кровь — везде — на руках, на любимом лице, стенах, полу, ужасная рана, рассекающая плоть от шеи до груди. Дилюк с ужасом смотрит на едва заметные коричневатые пятна, на почерневшие следы, оставленные собственным огнём. Он падает на колени и давится рвущимся наружу криком, бьётся головой об пол, царапает ногтями, наполовину отрывая несколько, всё ещё не чувствуя боли. — Нет, нет, нет, не может такого… Он поднимается, тянет кожу лица кровоточащими пальцами. — Кэйа, — зовёт он, — Кэйа, пожалуйста, скажи, это сон, это только сон. Ты же был со мной всё это время, Кэйа. Пожалуйста, ты нужен мне. Он осматривается, привыкший, что никогда не остаётся один. Кэйа ведь всегда был рядом. Всегда подбадривал, не дал пропасть после смерти отца, всегда… Он слышит шаги. Слышит голос — ласковый, родной, любимый. Слышит, как тот беспокойно зовёт его по имени. Конечно. Конечно же, Альберих жив, а всё вокруг… Точно не реальность, нет, просто очередной кошмар. — Люк! — Кэйа, запыхавшийся и беспокойный, показывается в дверях, — Ты так резко пропал, Архонты, я так сильно испугался. Он подходит и опускается рядом, обнимая со спины. Дилюк медленно успокаивается. Тепло. Кэйа тёплый, живой, обнимает его нежно, скрывая от мира. Всё хорошо. Теперь всё... Дилюк чувствует, как рубашка на спине стремительно пропитывается влагой, а тело Кэйи тяжелеет, заваливаясь на него. Дилюк оборачивается, ловит его, не давая упасть, но тут же в ужасе вскрикивает. Кровь. Снова всё в крови. И, самое ужасное, вся она принадлежит Кэйе в его руках. — Люк, за что? Тот хрипит, из глаза катятся слезы, а рот испачкан красным. Дилюк судорожно пытается соединить рассечённую плоть, ужасную рану, от которой тошнота застревает в горле. Его имя снова слетает с губ Кэйи вместе с кровавым бульканьем. У него нет сил даже кричать, он вообще будто ничего не слышит, находится в вакууме, где-то вне этого мира. Дилюк рвёт на себе волосы, тянется к изуродованному телу, обнимает, вжимает в себя и отказывается верить. — Я не мог, не мог, не мог, — шепчет он и целует в висок, макушку, куда только дотянется, — я так сильно люблю тебя, ты всё, что у меня есть, ты не мог умереть, я не мог поступить с тобой так, не мог, не мог! Кэйа не двигается, не реагирует, и вообще ледяной-ледяной, весь липкий от крови. Дилюк отстраняется и с ужасом смотрит в лишённый жизни глаз. Потухший мёртвый взгляд не выражает ничего, но Дилюка это и сводит с ума, он видит столько осуждения в нём, столько боли, столько страха. — Прости меня, прости-прости-прости… Воспоминания отчётливы как никогда. Он вспоминает, как легко лезвие рассекло плоть, как спрашивал, в панике сжимая Кэйю в руках, почему тот прямо перед ударом опустил меч. Помнил, как Кэйа сделал свой последний вдох, как улыбался измученно-облегчённо. Дилюк рыдает в голос, слыша треск рвущегося по швам мира. Ощущение тела в руках исчезает, и он обнимает себя за плечи, вгрызаясь оставшимися ногтями сквозь рубашку в плечи. Спустя несколько часов Аделинда обнаруживает его в том же положении посреди комнаты, в которую не могла заставить себя зайти все эти годы. Тогда именно она нашла истерзанное тело, она несколько дней пыталась отмыть кровь и привести комнату в прежний вид, но это было слишком тяжело, к обоим мальчишкам она относилась, как к собственным детям. И сейчас она видела перед собой второго ребёнка, дрожащего, а не лежащего бездыханно, истерзанного, но не настолько. — Господин Дилюк, — тихо зовёт она, подходя ближе и опуская ласково руку на его плечо. — Давайте уйдем отсюда. Я отведу вас на винокурню. Дилюк не отвечает, но позволяет поднять себя на ноги, вывести из особняка и усадить в повозку. Аделинда сидит рядом, обнимает и пытается добиться хоть какой-то реакции, но он словно не здесь. Шепчет иногда что-то, но стоит прислушаться, уловить отдельные слова — становится только больнее. На винокурне Дилюка укладывают в кровать. Его лихорадит, периодически Рагнвиндр бредит. Когда после прихода лекаря ему полегчало и вернулась крупица осмысленности, Аделинда сидела рядом, держа его за руку. — Аделинда, — зовёт Дилюк, и смотрит безумными налитыми красным глазами, — я правда… Я правда не хотел. Я не знаю почему, не знаю, как это произошло. Ты веришь мне? Ты знаешь, что я любил его больше всего на свете? Я не мог. Аделинда смаргивает слёзы и гладит нездорово горячую руку. — Знаю, господин. Женщина сама не понимала, что могло произойти в ту ужасную ночь, что заставило Дилюка совершить… Аделинда останавливает себя, не в силах продолжать. — Я не верю, — пересохшими губами, как заведённый, почти неслышно проговаривает Дилюк, — отведи меня к нему. Я должен увидеть. Убедиться. Аделинда не позволяет ему подняться и отправиться к могиле. Подобного допустить точно никак нельзя. Дни шли, Дилюку становится только хуже. Из собора зовут Барбару. Девушка, в которой Аделинда видела последнюю надежду, с грустью говорит, что пусть ей и удалось немного привести в порядок тело, ослабив действие жара и залечив ранения, которые Дилюк нанёс себе сам, разум его уже вряд ли получится восстановить. В одно из посещений Барбары Дилюк хватает её за руку и не отпускает, пока на бесконечные «убей меня» та не отвечает, сдавшись от боли, что сделает это. Дилюк тихо благодарит, улыбнувшись впервые за долгое время, и Барбара погружает его в сон, спешно покинув потом комнату. Она привыкла видеть благодарные улыбки и затягивающиеся на глазах раны. Больной, которому она не могла помочь, который так стремился к смерти, ужасно давил на девушку морально. — У меня не получается, — Барбара всхлипывает, когда её обнимает главная горничная. — Ничего не получается, я не знаю, как помочь ему. Аделинда закусывает губу, близкая к тому, чтобы сдаться. — Я бессильна, но, — продолжает пастор, когда отстраняется, оправляя одежду, — может, я поговорю с Лизой? Или Альбедо? Не знаю, насколько это возможно, губительно или спасительно это решение, однако… Что, если господину Дилюку стереть память? В Аделинде зарождается надежда. Барбара же, получив её согласие, отправляется обратно в Мондштадт.

***

Аккуратный стук в дверь тревожит приятную тишину. После приглушённого «войдите», Аделинда приоткрывает дверь. — Господин Дилюк, — она наклоняет голову, — вы звали? Мужчина отрывается от бумаг, и водит плечами со словами благодарности. Ему, видимо, разминают затекшую спину. — Принеси, пожалуйста, чай и, — он поднимает взгляд, после чего беззлобно закатывает глаза, вздыхая, — и бокал вина. — Сейчас же всё сделаю, — вежливо улыбается она, — господин Дилюк, господин Кэйа.