Уникально

Заигрались. Об этом Тихон думает сразу же, как губы Вани касаются его руки. Заигрались, и весь он моментально покрывается мурашками, а Ваня испуганно отстраняется. Они делают вид, что ничего не было. Но это все равно происходит. Объятие кончается непривычной лаской. От узких ладоней на своих руках Тихон ловит себя на том, что моментально напрягает все мышцы, словно... Словно что? Каждый вечер после съемок даётся тяжелее. Страннее. Они играют в приставку, и ноги Вани перекинуты через его колено. День за днем, и Тихон не помнит, как проводил эти дни до этого. Они снимают какие-то смешные видео, которые набирают тысячи просмотров и комментариев, ржут до боли в щеках и с трудом расстаются глубоко ночью. Ему хочется это произнести. "Останься". Но они заигрались. Заигрались, и Тихон держит руки на его поясе дольше нужного. Заигрались, и Ваня смеётся ему в плечо, задевая носом шею, рождая перебои в сердце Тихона. Заигрались, но не останавливаются. А если ему кажется? Может быть, все нормально. Он тактилен, Ваня тоже. Они часто заканчивают мысли друг друга, и это нормально. Их тянет общаться - это тоже нормально. Но притяжение аномально. Аномально, и он не даёт Ване до конца отстраниться. Ему хочется спросить, выяснить, прояснить, но Ваня так легко уворачивается, что Тихону приходится сделать вид, что ничего не было. Место прикосновения его губ до сих пор словно горит. Играть сложнее. Ему нужно привыкнуть к мысли, что он - Максим, которого бесит все, и Денис в том числе. Но вместо Дениса он видит Ваню и шутит, шутит без остановки, так что им просто не снять сцену. Они ржут, как от травы, а надо ссору, раздражение. - Сделайте уже что-нибудь, - психуют за камерой. Тихон толкает Ваню в воду. У него - потешно-удивленное лицо, обнажённое плечо и мокрые пряди на лице. Выходит импровизация. Вечером они долго обсуждают и снова ржут. Тихон ищет момент для прикосновения. А Ваня словно его боится. Он с ним, но не до конца, не так, как... Снова мурашки. Есть вариант. Ваня качает головой, отказывается и ругает его, но Тихон не обращает внимания, крутит самокрутку. Толкает окно вагончика и пихает Ване вторую. Мешает это. То, что они ощущают и то, что пытаются игнорировать. Он делает такую мощную затяжку, что у Тихона поневоле поднимается бровь. А ломался, как будто первый раз. Поначалу молчат, затягиваются и выпускают дым в окно. А затем вспоминают, как барахтались в воде, и начинают смеяться. С ним хорошо смеяться - естественно. Как дышать. Улыбка Вани заставляет его светиться изнутри. Его и самого Тихона. - А если заболею? С кем играть будешь? - глаза его странно блестят, а улыбка уже не исчезает. - Лечить буду. Тихон первым падает на диван, Ваня - за ним. Бедром к бедру. Тепло. Почти привычно. Протянуть руку и коснуться, а невозможно, нелогично, надо тысячу объяснений. Сложно все. Сложно, а он кладёт Тихону голову на плечо и обнимает рукой. Сложно, потому что Тихону хочется обнять его в ответ. А почему нет? Почему он вообще должен объясняться? В нем нежность. Непривычно? Да. Но логично. Они общались почти полгода, и каждый чертов день Тихон задавался вопросом, как они не встречались прежде. Все его дурацкие шутки находили моментальный ответ. Любые начинания моментально поддерживались. Весь он, невысокий, стройный, с иногда мечтательным взглядом, был буквально всем, что Тихон ожидал бы от лучшего друга. А лучших друзей обнимают. Недолго думая, он все же кладёт руку поверх его плеча, притягивая его к себе. По ноуту - какой-то сериал, где есть глупые шутки, как раз для травы. Уютно и никого, кроме них, нет. Ваня легко ведётся. Он вообще всегда это делает - следует. Ни разу не назвал Тихона придурком или больным, скорее, наоборот. Они даже записали видео, где играли на долбанных витаминах. Засовывали ручки в рот, как сигары. В нем всегда был ответ. И сейчас его голова на плече Тихона. А его рука зачем-то легла ему на колено. Это нервирует. У него совсем небольшие кисти и длинные пальцы, в руках Тихона они теряются. На колене рука тоже кажется совсем небольшой. - И что теперь? - Мммм? - сонно отзывается Ваня. Он успел задремать, черт возьми, и теперь смотрит на него снизу вверх, слегка растрепав собственную чёлку. - Как я блять теперь должен жить? - Как? - зачарованно и ещё немного сонно повторяет Ваня. - Без тебя? Ваня слегка хмурится. - А куда я денусь? Тихон смотрит на дату на экране смартфона. Два дня. Он подумал об этом вчера и словно попал под ледяной душ. Два дня - и никаких больше случайных объятий. Никаких малозаметных ласк. Никакого кончика носа на его шее. Никаких сигарет на двоих. Острых коленок через свое бедро. - В Москву свою уедешь. - "И у твоей Москвы, и его Невы стало общее что-то, наверное, вы". У него такая странная улыбка, легкая, едва заметная, а карие глаза смотрят прямо, не отводят взгляд. - Там точно было "её Невы", - трет переносицу Тихон. - Давай свои красно-белые штаны, пойду по Дворцовой. - Боюсь, они на тебе немного... Разойдутся, - и он обратно кладёт голову, а Тихону не пошевелиться - он только воровато склоняется к светловолосой макушке и пытается уловить приятный запах его волос. - С тебя зенитовский шарф, - слышит он приглушенно. В нем что-то такое огромное и неуправляемое, что Тихон пугается сам себя. - Не прихватил, - автоматически отвечает он. Руки сами по себе касаются взъерошенных светлых волос. Это похоже на какое-то волшебство - он перебирает пряди, а Ваня запрокидывает голову. Взгляд против всякой воли прилипает к его напряженной шее. - Тиш? Два дня, и он этого больше не услышит. - А? - Можно я лягу? - Хер ли ты спрашиваешь? У Вани снова эта лёгкая улыбка. Он устраивается на коленях Тихона, а он не знает, куда деть руки. Одна ложится на плечо - это, кажется, нормально, а вторая... Ей некуда деться, кроме волос. И он снова перебирает их. Ваня засыпает. У Тихона - непреодолимое желание курить. Он дотягивается до сигарет, и чертов айфон издаёт противный звук уведомления. Ваня моментально просыпается и вскакивает. Тихону холодно без него. - Идти надо, - он поднимает руки и подтягивается. Футболка поднимается, обнажая пару сантиметров обнаженного живота. Когда они снимали идиотскую сцену, где Титов бегал голым, Ваня так замёрз, что съёмки задержали на два часа, пока он отогревался. Тихон притащил его в вагончик, засунул под душ, а потом завернул в одеяло. Тогда он впервые заснул в присутствии Тихона, а Тихон.. Не мог отвести взгляд. - Не надо. Ваня поднимает бровь. Тихон хмурится и крутит сигарету в руках. Идиот. Молчать надо было. - Завтра увидимся, - Ваня склоняется к нему на несколько секунд для прощального объятия. Тихону бесконечно жаль, что он не может отпустить его сразу. Руки его не слушают. Объятие затягивается. Ваня едва слышно вздыхает. На краткое мгновение он снова уткается носом куда-то в шею - мурашки, мурашки, мурашки - и Тихон вынужден освободить его. Он уверен, что взгляд его выдаёт. Но Ваня прощается и уходит. Он всегда уходит. Тихон выключает ноутбук и сидит в темноте, крутя мобильник в руках. Поздно уже, час ночи, завтра отыгрывать последние сцены, потом сборы и домой, в Питер. Первый раз возвращение в Питер его не радует. Он помнил "Огонь" - они ладили, шутили, прикалывались, но этого не было. Этих странных моментов. Того, как он сидит рядом, бедро к бедру, как кладёт подбородок на плечо Тихона, как спит на нем в ожидании, пока выставят свет, как тащит два стаканчика с кофе и вытаскивает у Тихона зажженную сигарету и докуривает. У него - слишком изящные руки для парня. Длинные пальцы, которые всегда так странно нежно ложатся на плечо Тихона. Небольшие кисти, которые теряются в руках Тихона. Он улыбается широко только тогда, когда они одни - почему-то стесняется. Когда Тихон без предупреждения перекидывает его через плечо, он слышит его смех. А потом Ваня выпрямляется и смотрит на него впервые сверху вниз. Что он будет делать каждый вечер дома? У него даже кота нет. Хочется написать. И вдруг - звук. Смешная картинка кота, который ночью лезет в холодильник. "Кушать хочу". "Катнемся до макдака?". " Где он тут блять, километров 50". "Тачку свистнем". Молчание. "Погнали". Тихон накидывает куртку. Вокруг вагончиков - тихо. Света нигде не видно. Площадка спит, а он... А он чувствует, как бьется сердце. Чаще обычного. Смотрит в темноту, обнаруживает зажженную сигарету, огонёк, что движется к нему. - Погнали, - отвечает он и берет Ваню за руку. Его ладонь в ладони Тихона как влитая. - А менты остановят? - Ваня забирается на пассажирское. - Придётся давать автограф. Он заразительно смеётся. - Ну не просто давать и ладно. Он упирается коленями в панель спереди. Курит в открытое окно, и Тихон должен бы следить за дорогой, а выходит, что следит за движением рук. Когда он забирает сигарету у Ивана, он почему-то думает, что это сублимация поцелуя. - Прикинь, увидят, что мы тачку свистнули. - Ну мы вернём. У него - снова эта улыбка. Она только ему, Тихону. Не улыбается он так никому, Тихон наблюдал. Они крутят радио, но там все стариковская фигня. - О. Сплин. Орут как не в себя. Всё равно вокруг одни спящие села. Доруливают до макдака, наоравшись до, хрипоты. Заказывают всякую фигню, которую наверняка не осилят. Тихон спрашивает, здесь будут есть или по дороге. Он молился всем богам за то, что по дороге. Он никогда не водил машину, пока его кормят. Ломтики картофеля оказывались у его губ, и первые несколько секунд Тихон всерьёз боялся задеть губами кончики пальцев. Но это все равно произошло. Он слизнул соль с кончиков пальцев. Возможно, ему показался лёгкий протяжный выдох. Он повторил этот чертов трюк, не отрывая взгляда от дороги. Не показался. Дьявол. Он реагирует. Пальцы задерживаются возле его губ чуть дольше. Дорога. Нужно смотреть на дорогу. Он охватывает губами один из них. Рука так стремительно отдергивается, что Тихон сам вздрагивает. Он бросает взгляд в сторону - чёртова челка скрывает все лицо. Он все испортил? Хочет что-то сказать. - Останови вон там. Тихон послушно останавливает. Темно, черт возьми, только фары прорезают тьму. Именно их Ваня и выключает. Практически совершенно темно. - Я подумал... Быстро кушать ведь вредно. Тихон всерьёз сомневается в реальности происходящего. Он ощущает приятную поджаристую корочку у губ и послушно открывает рот. В этот раз пальцы не исчезают, и он вдоволь облизывает их, прижимается губами к центру ладони, к тонкой коже запястья. Больше не может. Чужие пальцы задевают щетину на подбородке. Если это неправильно, так почему так хорошо? Жаль только, что слишком темно. Ему бы видеть, но и так сойдёт. Слишком долго он терпел дразнящие прикосновения этих рук. Каждый раз терпел, обнаруживая на своём плече, предплечье, колени. Трогай ты уже как хочешь. Только трогай. Ему до безобразия хочется прикусить эту тонкую кожу. Вторая рука касается его волос. Никогда прежде это не было эрогенной зоной. А теперь есть, сбивает дыхание, поднимает температуру, отзывается внутри. Он склоняет голову к руке, словно кот. Слышит лёгкий смех. Ему что, ехать обратно? Первый же намек на свет, и он всерьёз попал своей непрошенной реакцией. Снова кусочек возле его рта, и Тихон поддаётся этой игре... Это губы. Он держит ломтик губами, в которые Тихон так бестолково упёрся. Никакого терпения. Никаких остановок. Он жадно притягивает его к себе, положив ладонь на шею, поверх панели передач, неудобно. Отщелкивает ремень безопасности, снова разыскивая руки Вани в темноте. На кресле вдруг пусто. Ваня перед ним, на его коленях. - Мне немного мешает руль. Два раза Тихона просить не нужно, и он тут же нажимает на рычаг кресла, отъезжая назад. В темноте он не представляет, чего ждать, не представляет, что можно, а что нет. С некоторым восхищением касается бёдер на своих коленях, а потом все равно не выдерживает - тянет за талию к себе, ближе, жадно втягивает запах с изгиба шеи. Следует невесомым прикосновениям рук к своим волосам. Поцелуй похож на все, что они делили. Он идеален. Как новый способ разговаривать, как новый способ угадывать мысли друг друга, как новый способ... Любить. Сложно дышать ровно. Для вдоха нужно отстраниться, а Тихон не хочет этого делать. Он боится, что если отодвинется, все пропадёт. Если это сон, он не хочет просыпаться. Спутанная челка щекочет ему щеки. Его губы съезжают на выступающие скулы, на шею, влажную от пота, к вискам - любит. Разве любить - это неправильно? Он неожиданно падает куда-то назад - кресло разложилось. Ваня разложил. А теперь Тихон раскладывает его. Не видит ничего, ориентируется только на легкие вырванные поукусом или неудобным движением звуки, на ответное движение тела, на прикосновения. Кончики пальцев забираются под его футболку, изучают линии моментально напрягшихся мышц, тянут к себе за ремень. - Два дня, говоришь... Тихон несогласно рычит. Отпустить? Мягкие горячие губы, спутанные волосы, привкус соли в поцелуе, тонкую талию, напряжённые бедра под такими большими руками? Как он должен отпустить? Забывшись, он кусает слишком сильно, прямо на шее, там, где будет завтра видно. - Ну зачем, - Ваня недоволен и тянет его голову за кудри назад. - И что я скажу? Недовольство его потрясающее на вкус и звук. - Комар укусил. - Двухметровый. - Мутант. - А остальное рассказывать? - Ну если только хвастаться... Разговор прерван его странным отзвуком. Под руками Тихона - напряжённый живот, расстегнутый ремень и возбужденный член, скрытый тканью штанов. Именно его он и касается. Остальное помнит плохо. Только горячую кожу под руками, влажную от пота, мягкие губы, которые он бессовестно искусал, шею, которую он с таким трудом старался не кусать, волосы, за которые он тянул к себе и позволял тянуть себя, разведенные бедра под ним, тесное объятие и что-то новое, нетерпение, желание, потребность. Не тратил время на мысли, не слышал сомнений. Никаких вопросов, если все правильно: и как Ваня отвечает ему, и как зовет его по имени, и как потрясающе нежно целует, забываясь в каждом новом движении. - Какие, сука, два дня? Ваня смеётся, но смех его сбивчивый. Мокрый его лоб утыкается в плечо Тихона. - С тобой всей жизни мало. Кончики пальцев замирают на его губах. - Ты же понимаешь... - Заткнись. Тихон не думает, что у него всего одна ночь. Ему уже мало, а он слабо соображает и едва ли держится. Он не думает, потому что тогда весь этот чертов момент будет испорчен. Он должен отпустить и все? Потому что кто-то там не поймёт? Да плевать. Мало кто может это понять. С полуслова, с полувзгляда, с полувздоха. Люди встречаются, изменяют, разбегаются. Это у них нормально. А ощущать часть себя в ком-то другом - нет? Его имя хриплым голосом Вани звучит слишком приятно. Настолько, что он уже не понимает, двигаться ему или нет. Руки Вани держат его за плечи, а мокрые пряди щекочат грудную клетку. Тихон включает свет. Так и есть. Не отпустит. Взгляд его скользит по румянцу на щеках, по следам на губах, по тёмному пятну на шее. По напряженному ещё животу, что часто поднимается в такт дыханию. По всему, до чего вообще может дотянуться взглядом. - Это невозможно. - Сейчас же возможно. Час или два наедине, на заднем сидении, переплетаясь руками и ногами под забытым благословенно пледом. Сейчас возможно, и он гладит светлые волосы и слушает сонное дыхание. Сейчас возможно, и руки Вани мягко упираются ему в грудную клетку. Если сейчас возможно, значит и завтра, и послезавтра, и ровно столько, пока это будет так... Уникально.