Ноль

Тихонова трясло. Рогозину колотило не меньше, но полковник привычно справилась с шоком быстрее всех. Она стремительно перемещалась по коридорам, отрывисто раздавала приказания: — Оксана! Отработать жертв. Юля, Костя, на место — живо! Оцепить станцию, просмотреть записи всех камер, проверить смартфоны свидетелей — могли быть фото, сторис, видео, что угодно… Сергей, на тебе связи с дептрансом и журналисты. Постарайся сгладить, как можешь. Коля! Заменишь меня до ночи, к полуночи вернусь. На связи. Ванька… пойдём. У Ивана что-то разладилось, расфокусировалось внутри. Двигаться было сложно, попытки сосредоточиться усиливали головную боль. — Дайте цитрамон, пожалуйста. И воды. Амелина уже летела к нему с графином и стаканом, но Галина Николаевна, опередив её, положила ему на лоб ледяную ладонь. Полегчало, но голова закружилась; пришлось закрыть глаза. Яркие белые огни Службы отступили, смазались — вместо них под веками зажглись мутные яичные огни метро. Тихонов дёрнулся, снова почувствовав себя на краю пропасти, и не смог удержаться от крика. — Ну… ну... — успокаивающе шептала Галина Николаевна, ловя его руку, разжимая сомкнутые пальцы. — Всё закончилось уже, Ваня… Всё… Поехали домой. — Галина Николаевна, машина у подъезда, — отрапортовала Оксана, ставя на стол графин. Она сделала это максимально аккуратно, но глухой стеклянный стук резанул по ушам, к горлу взметнулся клубок тошноты, Ивану показалось, в кабинете полковника резко запахло пластиком, гарью, резиной, рельсовой смазкой... — Ванька! — Цитрамон, — стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, проговорил он. — И я буду в порядке. — Оксан, принеси успокоительного, — негромко велела полковник, помогая ему сесть прямей. — И мы поедем. Он держался изо всех сил. Он смотрел на неё и понимал, что не может раскиснуть, не может позволить себе расслабиться, забыться, уйти в истерику. Конечно, она не стояла на краю… Не видела этой тёплой темноты, сливающихся с гранитом шпал, поблёскивающего контактного рельса... Но там, на краю, он отвечал только за себя. Она отвечала за всех — сотрудников, персонал, заложников… Иван запрокинул голову, чтобы подавить тошноту, крик и боль. Полковник держалась прямо и твёрдо, оперативники чётко выполняли её указания, всё закончилось, но никто не расслаблялся, не пытался отрешиться, укрыться, увильнуть. Каждый делал своё дело. И он должен тоже. Да, никто из них не был так близко к краю. Но они держатся… Она ведёт себя, почти как ни в чём не бывало… И он должен… должен… — Всё хорошо. Я в порядке. Я в порядке, — как заевшая пластинка твердил Иван. Полковник встала, он, опёршись на её руку, поднялся следом. В ногах, во всём теле гудела свинцовая слабость; он сконцентрировался и сделал шаг, потом ещё. Идти было можно, но движение ощущалось скорее как плавание, чем как ходьба. Стеклянные стены размазывались. Он слышал, как Рогозина разговаривает с кем-то по телефону — ровные, резкие фразы, — но ему чудился её недавний крик, он и не знал, что она может так кричать, он уже точно знал, что не забудет никогда этого пронзительного: — Иван! Он не выдержал, слёзы всё-таки покатились по щекам, затекая в рот, щипая лицо. Тогда, три часа назад, в лицо дохнула смерть, прошедшая так близко, почти задевшая крылом. — Я пригласила психолога, — негромко проговорила Галина Николаевна, когда они остались вдвоём на прохладной, пустой лестнице у служебного входа. — Она подъедет часа через два. Как раз доедем, успеешь принять ванну, немного отойти… Он никогда не слышал в её голосе таких мягких нот. Помотал головой, пытаясь подобрать слова, сказать ей, чтобы она не говорила таким тоном — так он размякнет, утратит последние крохи контроля... — Я всё понимаю, — совсем тихо, почти шёпотом произнесла полковник, открывая дверь. — Давай… Немного. Сорок минут, и мы дома. Она отличный специалист. Мы работали с ней, когда я вернулась из Чечни. Он не может, не имеет права отпустить себя. Она всегда была для него примером. Она видела, она пережила куда более страшные вещи. И выдержала. — Я всегда хотел быть как вы. Равняться на вас, — глухо, вслух произнёс он, не заметив, как оказался в салоне машины, как они покатили по вечерним, отдающим жар улицам. — А сегодня… — Сегодня я горжусь тобой. Я всегда горжусь тобой. Но сегодня особенно. Из горла вырвался звук — что-то среднее между смешком и всхлипом. — Этим нельзя гордиться. Нет… Нет… Я не рисуюсь. Просто — такого не должно случаться, Галина Николаевна. Такого не должно случаться, понимаете?! Голос опасно зазвенел, Иван, не помня себя, схватил её руку, стиснул запястье. — Не должно! Люди вообще не должны убивать друг друга. Не должны брать в заложники… шантажировать жизнями других… Понимаете — это бесконечное равнодушие людей к другой жизни… К друг другу… Полковник обняла его за плечи, и Иван отстраннённо подумал: неужели нужно было пережить такое, чтобы получить эту награду, это давно желанное расположение, эту осторожную ласку?.. — Что тебе приготовить? Он усмехнулся. Это переходило грань; полковника Рогозину невозможно представить наседкой, он не грудной ребёнок, чтобы над ним трястись, что бы ни произошло. Это скоро пройдёт, он чувствовал. И хотелось, чтобы прошло быстрее. Ему нужен привычный якорь, привычная гранитная скала среди моря, за которую он может уцепиться, на которую держит курс... — Перестаньте, — прошептал он, закрывая глаза. Фонари шоссе больно язвили даже сквозь веки. Галина Николаевна велела водителю: — Включите мигалку, если надо. Домой. Скорее. Обращаясь к Тихонову, произнесла: — Не могу. Мне тоже нужно время. Я очень испугалась за тебя. Дай мне время… — Всё пройдёт, — протянул Иван. — Всё пройдёт… — Да. Он до последнего думал, что они едут к нему, что Рогозина просто убедится, что он попал домой, а не завалился в бар или не пошёл на кладбище на ночь глядя. Но, выбравшись из машины — слегка вело, слегка подташнивало от быстрой, резкой езды, — Тихонов обнаружил, что они вовсе не в его районе. — Пойдём?.. — выжидательно окликнула Рогозина. — А… да… «Где мы?» едва не сорвалось с языка, но он успел вовремя проглотить эту глупую фразу — вместе с «Отвезите меня домой». В своей квартире, вылизанной, пустынной, он просто сдохнет с тоски и страха этим вечером. Лифт не работал, и лестница показалась тёмной, бесконечно длинной. На лестничной клетке перед квартирой полковника было чуть светлей — последний закатный свет лился из высокого, по-старинному полукруглого окна, — но Рогозина открыла дверь не глядя, автоматическим выверенным движением. — Иди в душ, — бескомпромиссно велела она, как только Иван, озираясь, переступил порог. Он был у неё впервые и с удивлением понял, что даже случившееся днём не отбило любопытства. Он часто представлял себе квартиру полковника, и кое-что оказалось совсем как он думал: идеальная чистота, минимум мебели, никаких безделушек и тряпок, функционально, спокойно, выдержанно… Но не безлико. Если бы ему показали десяток ведомственных квартир, он бы без труда выделил эту и поклялся, что она принадлежит ей. Всё здесь невыразимо несло отпечаток Рогозиной. Сдержанность с яркими акцентами, резкость на грани аскетизма, мешковатость, мелкая безвкусица временами и только одно фото — случайный кадр, улыбающаяся Валентина. — Полотенце в шкафу. Из одежды сейчас подберу что-нибудь. Когда он выбрался из ванной — едва держась на ногах, словно вместе с пылью, вместе с въевшейся в колени бетонной крошкой вода вымыла последние силы, — в комнате играла какая-то музыка. Иван прислушался, прислонившись к косяку, шумно и тяжело дыша, словно бежал кросс. Мальчик бежит по дороге, Сшибая столбы. Непослушные ноги Ему говорят: Мы тебя приведём, Но ни шагу назад. Галина Николаевна сидела на диване, склонившись над крохотным нетбуком. — И как вы можете за таким работать… — Ну, нужды у меня поменьше твоих, — усмехнулась она, захлопывая крышку. Музыка продолжала играть, Иван успел расслышать: Мальчик Желает быть богом, Но это так трудно, и грустно, И так одиноко. Он мне говорил это пьяный И глядя в глаза. Потом звук отрубило; в квартире повисла оглушающая, вымораживающая тишина. Не тикали часы, не капало из крана, ни стука не доносилось со двора. Чтобы разбить это затишье, Иван побарабанил пальцами по косяку, сделал шаг в комнату, рухнул в кресло. — Ужин, — резко произнесла полковник. — Пицца, — предложил Иван. — Нет уж, — покачала головой она. — Я поставила макароны. — Можно дослушать? — кивнув на ноутбук, попросил Тихонов. — Как будто что-то знакомое… — Просто открой крышку. Полковник вышла в кухню, а он привычным жестом открыл нетбук. Высветилось окошко пароля, но музыка заиграла и без входа в учётку, ударив с неожиданным, отчаянным напором. Денег — ноль. Сердца — ноль. Музыка сдохла. Мальчик — ноль. Денег — ноль. Сердца — ноль. Музыка сдохла. Иван сел на диван, слушал, не вслушиваясь, но слова сами проникали в мозг, складывались в какие-то причудливые картины, безуспешно пытаясь вытеснить впечатления дня. Из кухни запахло жареным мясом, специями, ещё чем-то сладковатым — наверное, соус. Он неуверенно усмехнулся; в его понимании макароны — это пачка из Ашана, сваренная в подсоленном кипятке. Но, кажется, Галина Николаевна имела в виду что-то другое. Мальчик забыл по дороге, Зачем он бежал, Но бежал, Возмужал, А ещё отрастил себе жало, И стало бежать тяжелей. Песня прокрутилась на повторе кто знает, сколько раз. Иван вяло подумал: а ведь он мог бы подобрать пароль, если бы захотел. Он знал принципы, по которым Галина Николаевна выбирала ключи. Но… — Готово. Мимо дождей, Фонарей, Мимо снов и бессонниц, Быстрее, Чтоб не опоздать и запомниться, Жадно глотая улыбки людей. — Чёрт. Это про меня песня, — вырвалось у него. — Я в ноль, Галина Николаевна. Я в ноль... — Всё пройдёт, — твёрдо произнесла она. — Слабость — это нормально. Страх — это нормально. Злоба — это нормально... — Это бесконечная война. — Но мы выиграли очередное сражение. — Да… Очередная маленькая победа. В нашей бесконечной войне. Но есть ли смысл? — Да, — ещё твёрже, непримиримо, жёстко отсекла полковник, и он зажмурился, приказывая себе верить. Выдохнул: — Она придёт? Скоро? Эта ваша психолог? — Скоро. Но мы успеем поесть. Иван кивнул, не уверенный, что сможет проглотить хоть кусок, но в итоге съел всё, и Рогозина, не спрашивая, положила добавки. — Ты когда в последний раз нормально ел?.. Он пожал плечами. И правда — когда? Отломил хлеб, прожевал. — Когда бабушка была жива, наверное… Тонко, противно пискнул домофон. — Наливай кофе, в чайнике кипяток, — велела Рогозина. — Пей спокойно. Мне нужно поговорить с ней, прежде чем она поговорит с тобой. — Да. Конечно, — безразлично кивнул он. Рогозина вышла в прихожую, а в комнате ни с того ни с сего снова ожил её нетбук. Тихо-тихо, совсем не как предыдущие припевы, под мягкие аккорды фортепиано донеслось: Денег — ноль. Сердца — ноль. Музыка сдохла. Мальчик — ноль. Денег — ноль. Сердца — ноль. Музыка сдохла. Денег! Мальчик — ноль.