Безликая

У Ляпис из своего лишь вода да крылья (и те из воды), тонкий изношенный сарафан и судорожные хрипы. Ее плечи — два холодных залива, в легких прорастают (душат душат душат) кораллы, шея — скопление прибрежных черных рыб. Они застревают в горле всякий раз, когда ей приходится сбегать. У Ляпис вместо голоса давно шум прибоя, а в волосах прячутся обломки потонувших кораблей и моллюсков — на жемчуг ведется охота, на нее ведется охота. Подбирается под самый порог и ждет-ждет-ждет ее неосторожного шага. Крылья и слезы давно высохли — царапают рудиментом кожу. Все пустое. Все пустые. (От этого не уйти.) Она пыталась уже много раз. ** Пятый день подряд мир вокруг нее чередуется с прибрежья на холодные нити космоса и обратно. Земля обманчиво спокойна, миролюбива. Так и не скажешь, что там режут самоцветы/людей/животных/подставь свое, и, Ляпис уверена, не прогадаешь. В мире нет безопасных мест. Да и его самого уже немного. В промежутках между тем всегда слышны чьи-то крики, литания и плач — голос, сбитый в кровь бесполезными молитвами. На фоне чьих-то лазерных пушек, лязга копий и паленого мяса. Ляпис никогда не прислушивается. Она и так знает, как она звучит. ** Луна стелется вокруг нее — безмолвная и мерная, и это еще не самая плохая сожительница, но Ляпис устала, чертовски устала, у нее глаза вытекают вместе с улыбкой Стивена и громким смехом Перидот, и она констатирует это сама себе строго выверенно- ты устала, ляпис. ты ничто, ляпис. твоя война — здесь, вокруг тебя, внутри. твоя война — и про тебя, и про других, про тех, кого ты бросила и кого бросить захотела. ты и есть война, ляпис. Ляпис бьет с размаху по воде — и абсурд от собственных действий доходит мгновенно. Ляпис сжимает воду — и она сочится сквозь ее пальцы и кожу, выедает и уносит ошметки того, что она раньше именовала телом. Ляпис пытается стать водой, но вода не очень-то этого хочет. ** Порой Ляпис смотрит на или сквозь отражения, и не видит ни себя, ни неба, только сводятся там очертания чужих лиц, застывших, безмолвных, кричащих. Всегда — не тех. Эмоции схлопываются внутри — струей крови по губам и сквозняком в межреберных промежутках. А когда-то ей казалось, что уже нечему внутри ломаться. И прорастать. Ляпис думает: когда это закончится. Ляпис думает: кристалл целый, а ты все такая же трусиха. Ляпис думает: встань и иди, прекрати дрожать, пускай у тебя это и так хорошо получается. Ляпис- Ей не следует возвращаться. Ей не следовало приходить. Стены кружатся и вместе с ними и ее сознание. Шаткое и зыбкое, оно мучает ее так, как не смогла бы даже Яшма. Ляпис так давно не спит. Во снах она видит себя — немой голос и пустые, пустые глаза, застрявшая на языке мольба, на которую некому откликнуться. Во снах она протягивает себе руку — и от себя же одергивает. Во снах она ненавидит себя в разы сильнее. По утрам — ну, у нее нет утра, но как-то же должен назваться тот отрезок времени, когда она открывает глаза — не просыпается, нет, Ляпис не спит, а ее краткосрочная кома не подходит под это определение — кошмары вязнут на зубах, стекают в горло холодным комком слизи. На задворках сознания пропечатываются. И война где-то там же, думается — застарелыми шрамами и дрожью рук. Стоило бы привыкнуть. Ляпис так устала сбегать. Но из ее тюрем никогда не было другого выхода.