условие сходимости

Впервые с ним Игоря столкнуло, когда они с Лёхой проёбывали термех. Он за корпусом курил в компании третьекурсников, которых был ниже на голову: бритые двухметровые лбы гоготали и по-братски закидывали лапы на плечи, а он стоял, тщедушный и рыжий, говорил, улыбаясь, показывал мелкие зубы, — Игорь чёт засмотрелся. Лёха заметил, пихнул локтем в бок: — Чё ты, куда залип? А, на этого, который в центре? С нашего курса, айтишник. Селеба местная. Чумой прозвали. — Селеба? — не понял Игорь. — Ну, знаменитость, — Лёха почесал репу. — А-а, — Игорь всмотрелся. Джинсовка и разъёбанные кеды как будто уже были знакомы. — Мож путаю, но, случаем, не из нашей общаги? — Из нашей, — кивнул Лёха. — С третьего, вроде. Рыжий, видимо, почувствовал, что на него палят, глянул в их сторону. Прищурился, осклабился. Приветственно рукой махнул. Игорь сделал вид, что не заметил, и отвернулся к Лёхе. — Как, говоришь, зовут? — Чума, — повторил Лёха. Игорь хмыкнул и рюкзак на плече подтянул. Чума, значит. Эк пафосно. Ну, собственно, Чума и Чума. Похуй. Игорь увидел и забыл. Мало ли в политехе рыжих с заразительным смехом. Вспомнил случайно, смутно, когда на кухне столкнулись: Игорь пришёл пельмени варить в чайнике, а Чума тупил над сковородкой с котлетами с явного бодунища. Игорь из студенческой солидарности предложил аспирин; так, слово за слово, шлифанули за пивом котлеты, в которых хлеба оказалось больше, чем серого полуфабрикатного фарша. (А всё равно было вкусно.) На той же неделе вместе нахуярились. Случайно вышло: общеблоковая попойка оказалась спонтанной, кто-то с платки решил что-то отметить фуршетом. Игорь точно не знал, кто и что, но Лёха пообещал халяву; грех было не. И, как говорится, грех в хорошей компании не нахуяриться. Игорь не из грешников, и водка без пива — деньги на ветер, в общем, весело прошёл вечер четверга, ещё веселее — утро пятницы. Игорь проснулся не у себя в комнате и, более того, не один; в рот лезли рыжие патлы. Как оказался у Чумы, Игорь не помнил, помнил только, как Чума, стоя на подоконнике, салютовал пластиковым стаканчиком, совершенно бухой и харизматичный: «чтоб всё стояло, кроме сердца!» — и залпом 0,2 водки с энергетиком. Игорь, вроде, даже чокнулся с кем-то, настолько убедительно тогда прозвучало. Дочокался. На часах десять, экономика просрата, физика, в принципе, тоже: препод принципиальная сука и на пару с опозданием не пускает. Ну и хуй с ним. Игорю до пизды, Игорь сидит у Чумы на кровати и пытается раздуплиться. — Проспал? — Чума тянется, выхрустывая позвоночником. — Проспал, — кивает Игорь. — Я тоже, — зевает Чума. — К третьей пойдёшь? — А смысл? — Игорь откидывается назад, оказываясь с ним плечом к плечу. — Ну и правильно, — говорит Чума. — Погнали лучше по Ленина пошляемся. И Игорь говорит: погнали. Хотя у Игоря дохуя долгов и сроки горят, и надо бы деталь по черчению на завтра добить, и вообще. Но Игорь говорит «погнали», и Чума тащит его дворами в верхнюю часть города, чтоб сидеть на лавке и смотреть на трамваи, — а чё б нет. И почему бы не показать Чуме любимый ларёк с шавухой за сотку. Игорь в качестве благодарности за подогнанные лабы со стипухи платит за двоих. Чума худющий и ест так смешно: со скамейки в сквере максимально подаётся вперёд, чтоб не капнуть на белые кроссы. Игорь беззлобно подъёбывает, Чума ржёт — у Игоря внутри чё-то там ёкает; вот же ж сука, думает Игорь, вот же ж блядь. «Все люди бляди, Весь мир бардак.» Чума по-пьяни охуенно красиво читает Маяковского. Игорь по такому случаю в городской библиотеке выдирает из красного переплёта «флейту-позвоночник», приносит под курткой, — Чума притворно ахает, обзывает погромщиком и сам же прыскает с каламбура. Игорь лыбится. Он чувствует себя самым положительным героем этого кина. Лёха из своего угла ржёт: ну вы ещё поцелуйтесь. Игорь ловко парирует, мол, иди-ка ты нахуй. Чума громко смеётся. Чума теперь зависает в их комнате, потому что его сосед — зашуганный очкастый перваш, который ложится спать в десять, а у Игоря с Лёхой отбой далеко заполночь; короче, милости просим, втроём веселее. С Лёхиных подначек Игорь однажды достаёт из-за шкафа гитару. Он самоучка и в ноты в жизни смотреть не умел, но на слух ничё так подбираются переборы, — Чума будто бы заслушивается, подперев щёку рукой. Игорь тренькает пару дворовых песен, Чума апплодирует и спрашивает: «а Цоя можешь?» А у Цоя музыка на два аккорда, так что хуйня вопрос. Игорь начинает «кукушку» с Аm, Чума подпевает; у Чумы, если верить Сашке с дизайна, тенор-баритон. Игорь в душе не ебёт, что это, но звучит настолько красиво, что Игорь на припеве путает аппликатуры. (Вот — так.) Да, вот так. На какой-то из некалендарных праздников Лёха сматывает к девкам в соседний блок: там Сашка, с Сашкой у Лёхи почти школьный по своей трогательности романтик, о котором знает вся общага. Чума полуиронично желает счастья молодым, притаскивает с кухни табуретку: время брать интегралы. Лёхе вышмат не особо нужен, а Игорю интересно, и Чуме интересно тоже, — вот и сидят голова к голове за отвратительно низким столом, колупаются. — Ага, смотри, — Чума тычет карандашом в методичку. — Тут резольвента единица, а ты тривиальное решение пишешь! — Так оно ж всё равно однородное, — возражает Игорь. — Его по-другому не решишь. — А если решать как Фредгольма второго рода? — спрашивает Чума. — Тогда обращается в нуль при тэ больше икс, — говорит Игорь, теряя мысль: Чума придвигается близко-близко, вплотную почти. Игорь замечает выбившуюся из-за уха прядку и руки как-то сами тянутся, чтоб поправить, и Игорь ещё зачем-то ведёт пальцем по щеке до губы, а Чума приоткрывает рот и губы такие горячие и искусанные; блять. Игорь смотрит, понимая: тут или целовать сейчас, или нахуй. И вдыхает поглубже. Решаться — это как три секунды перед прыжком в бассейн с самой высокой вышки, но Игорь решается и — открывается дверь. Чума шарахается, вмазывается в стену. — Ребят, я там где-то гандоны бросил, не видели? — Лёха заглядывает в комнату. Чума, утирая разбитый нос, сдавленно ржёт. Игорь чувствует себя обломанным долбоёбом (он и есть). Хочется высказать Лёхе всё, что думается о нём и об отсутствии замков в общаге, из цензурного оставив только предлоги, но так нельзя, и Лёха, в общем-то, не заслужил. Поэтому Игорь, сжимая в кулаке карандаш до слабого хруста, говорит: — Твою мать, Капустин. — Чё? — спрашивает Лёха. — Хуй через плечо, — Игорь сплёвывает, глядя, как Чуму пробивает на хохот. — Сам свои гандоны ищи. Мы, вообще-то, матан делаем.