Шепчешь мне на ухо

Я боюсь темноты, тишины, одиночества, Струпьев, трупов, боли, качков на анаболиках, Отсидки, уколов, врачей-стоматологов. Я боюсь умереть от голода, от переедания, от холода, Сгореть заживо, упасть замертво, Челяди, бухих мудаков, блевануть на экзамене, Но страх во мне — это нормально, Жизнь же опасная блядь. Всё логично до ужаса — Я боюсь, ведь мне просто есть что терять.

Я не помню, как давно это началось и с чего вообще зародилось во мне. Кажется, все случилось жарким июльским вечером. Или же прохладным январским утром? Я, на самом деле, давно потерял счет времени. Перестал бороться, перестал страдать, перестал радоваться, перестал чувствовать что-либо. Я так долго в неверии отнекивался от своего диагноза, что упустил все прелести жизни, все глубже и глубже пряча прежнего Антона в дальнем шкафу безграничной пустоты в себе. Но теперь это — неотъемлемая часть меня. Прижилось уже, прикипело, и приварилось намертво. Сначала я слабо ощущал эмоции. Часто смеялся невпопад, все хуже выражал сочувствие, мир стремительно терял краски, становясь похожим на олицетворение фильма «50 оттенков серого», только в роли Кристиана Грея — жизнь, а в роли Анастейши — я, и весь БДСМ-процесс лишается стоп-слова. Я ощутил острую нехватку эмоциональных ощущений, из всех чувств испытывая только безграничный стыд к своему партнеру, который все время ухаживал за мной и заботился, а я не мог дать что-то взамен. А теперь уж подавно. Я вечно извинялся перед Арсением, но тот лишь хмурил брови и называл придурком. Он все равно остался со мной, зная, что я не могу дать ему той любви, которую он заслуживает. Попов остался, черт возьми, он остался, наплевав на собственный комфорт и чувства, пытаясь помочь мне выбраться. А после полностью пропали чувства. Я не ощущал даже жгучего стыда перед Арсом. Иногда поднималось что-то внутри, когдя я глядел на него. Что-то, похожее на любовь. В конце концов, когда я был вялым каждый день, он не сдавался. Он нежно целовал в лоб, шепча, что все будет хорошо, никогда не выпускал из своих крепких объятий, тщательно следил за моими приемами пищи и за моим беспокойным сном. Ему было тяжело, я это хорошо понимал, но с каждым днем это накрывало меня еще сильнее. Название этому — анестетическая депрессия. «Теряется острота вкуса, исчезает обоняние. Действия и поступки, которые совершает больной, воспринимаются им отстраненно и представляются автоматическими. Со временем он начинает осознавать, что уже перестает управлять своими мыслями и речью. Его поведение становится неконтролируемым. Происходит так называемая деперсонализация — расстройство самовосприятия.» Я ничего не чувствовал на протяжении полугода. Совсем ничего. Я все списывал на эмоциональное выгорание на фоне стресса, но Арсений буквально пинками затащил в кабинет невролога, а оттуда по направлению к психиатру, который долго хмурился, копался в своих бесконечных бумажках на столе, что-то сверял, а после озвучил диагноз, поджав губы. И всматривался в меня своим беспокойным взглядом, прожигая дыру. Он смотрел на меня с такой жалостью, как будто я только что лишился всей своей семьи. И меня действительно так позабавила вся эта картина. В тот день я впервые за долгое время громко рассмеялся, заглядывая врачу в глубокие карие глаза, вокруг которых собирались маленькие морщинки, неосознанно сверяя их с теплым и любящим взглядом Попова. И это никак не шло в сравнение. У Арсения в глазах — целый океан, невероятно глубокий и холодный, но льды стремительно таяли, поэтому кому-то было суждено захлебнуться в мировых водах, а кому-то — утонуть в любви. У психиатра во взгляде лишь непонимание и… действительно жалость? Я не разобрал, да и вовсе не хотел, поэтому поспешил извиниться и объяснить, что внезапный приступ смеха является не признаком острых психических заболеваний, а обыкновенной сублимацией. — Извините, но как это — депрессия? Я из года в год был душой компанией, всегда приходил на помощь, а тут всего лишь захандрил чутка. Вы, наверное, ошиблись. — Я пожал плечами. Тот лишь печально покачал головой, не удостоив меня ответом. Я молча вышел из кабинета, полностью отказываясь верить словам мужчины. Кто не ошибается? Первое время я даже не пил таблетки, что мне в рецепте накарябал едва разборчивым почерком психиатр. До первой ссоры с Арсением. Тогда мне вновь стало стыдно, ведь ссорились мы из-за моего упрямого характера и нежелания принять его помощь. Позже я, несомненно, извинился перед ним. Выпил нужную дозировку антидепрессантов, и начал бродить по квартире взад-вперед, раздумывая над извинениями, но ничего толкового не придумал. Уткнулся ему носом в колени, пока тот читал в кресле русскую классику, что-то нечленораздельно пробормотав ему в латеральную широкую мышцу бедра, и по его коже мигом пробежали мурашки от моего разгоряченного шепота. Арсений в ответ потрепал меня по голове, и сказал, что просто беспокоится. Я люблю сравнивать его с Афродитой. Арсений — выражение любви. Нежность. Он — вечная весна. Попов пахнет цветущей вишней и свежим воздухом. Он пахнет как пьянящая юность. Арсений тоже безумно красив, словно действительно только сошел с Олимпа. В темных растрепанных волосах часто играли солнечные блики, словно подсвечивая его софитами театра, о которых тот стыдливо мечтал, почти никому в этом не признаваясь, продолжая работать, убивая дни, в экономической сфере. Его улыбка настолько идеальна, что я никогда не могу удержаться от комплиментов в сторону его актерской игры или его самого, лишь бы тот снова растянул уголки губ, прищуривая глаза, пытаясь скрыть смущение. Я думаю, что никакие Богини любви не идут в счёт, пока существует Арсений. Его определенно не затмить, пока он так ярко горит и отдает своё тепло другим, лишь бы те согрелись.

***

Пролетали дни, складываясь в недели, месяца. Я все также пил таблетки, которые ни черта не помогали. Иван Степанович предупреждал, что антидепрессанты редко удаётся подобрать с первого раза, поэтому приходилось довольствоваться тем, что есть. Из-за неверного подбора таблеток мне стало еще хуже, хотя казалось, куда бы еще. Я чувствовал себя разбитым, и склеенным вновь. За окном рисовала зима. Вернее, самая настоящая сказка. Мороз писал на окнах художественные картины, и воспаленное воображение вполне спокойно принимало то лису, то птицу, расположившеюся на холодном стекле. Ветер спокойно гулял по городу, даже не срывая с прохожих шапки, лишь склоняя голые стволы деревьев ближе к засыпанной земле. Снег падал с блекло-розового неба, ворохом снежинок кружа над твердой поверхностью, словно танцуя. Близился Новый год, и погода решила превратить город в зимнюю сказку. Только я в сказки не верю, как и в чудеса. Я с самого детства находил все это невероятно глупым. Какому идиоту в зрелом возрасте придет в голову идея затащить в дом живое дерево, украшать его антиквариатной безвкусицей, а еще смотреть новогодние фильмы, один тупее другого? Я понимаю, если в семье есть дети, которым жизненно необходима сказка в нашем мире. Но зачем это делают бездетные? Я правда не понимал. Пока в один из дней Арсений после работы не затащил в дом огромную ель, пахнущую хвоей за округу, с самым счастливым выражением лица. Я встретил его недоуменным взглядом, и уперся плечом в дверной косяк межкомнатной двери, ожидая объяснений. — Шаст, смотри! — Он восхищенно оглядел ёлку, которая уже успела осыпаться на чистый пол. — Будем Новый год праздновать по феншую. И глядя на него, тридцатилетнего мужика, которому для счастья нужна была лишь новогодняя суета, я искренне улыбнулся. И, видимо, это было настолько искренне, что Попов замер, глядя на давно забытую мной эмоцию, а после крепко обнял дерево, отвел взгляд и еще раз расцвел. Теперь я начал верить, что мы со всем справимся. Отличная команда, кстати, — я, Арсений и огромная мохнатая ель. — Будет в гостиной стоять. Завтра украсим. А пока тащи подставку с антресоли. — Попов был определённо доволен собой. — И подмети, пожалуйста. Мне совершенно не сложно, нет. Я бесконечно уважаю своего партнера и готов сделать ради него всё, но мне все сложнее работать по дому, ведь все домашние обязанности лежат на мне, а мой диагноз все не хочет отступать, цепкими руками вжимаясь в мою шею, перекрывая воздух. Мне стало гораздо сложнее общаться с Иваном Степановичем и обычными прохожими, и все четче складывалось ощущение, что один Арсений способен меня понимать. Или же я так сильно к нему прикипел? На самом деле, не важно. Это точно пройдет, и импровизированный пакет с головы слетит, вернув мне способность снова увидеть весь мир в красках. А пока, через тернии к звездам.

***

Признаться честно, я в душе не ебу, как чувствуют себя креветки, но подсознание отчаянно сравнивало меня с ракообразными. Влияет ли как-то то, что я гей и живу с мужчиной? Но отложу шутки в сторону. Раньше я засыпал как убитый, стоило только моей голове слегка коснуться подушки. Теперь я ночами таращусь в потолок, слушая размеренное сопение Арса под боком, пока его руки крепко прижимают к себе. А я, находясь в его теплых объятиях, много думал. Думал, пока не начинала гудеть голова от обилия мыслей в голове. Я себя винил. Винил в том, что ничего не чувствовал. Видел, как больно Арсению от того, что я становлюсь безэмоциональной марионеткой, а он ничего не может с этим сделать. Видел, как он пытался искать выходы и радовать меня, лишь бы я улыбнулся. Знал, что он отдаст всего себя, если потребуется. И я начал понимать, что тоже отдам всего себя, если потребуется. Даже если не Арсению. Даже если не потребуется. Да, я начал думать о самоубийстве. Почему-то казалось, что всем будет от этого легче. И прежде всего, легче станет мне. Я устал. Нет, не так. Я заебался. Я заебался быть обузой. Меня не покидает ощущение, что я сижу на шее Попова, пока тот всячески пляшет передо мной, как в театре. Неужели он сам не чувствовал себя безвольной марионеткой в руках безразличного кукловода? Нет, я не садился окончательно ему на шею. Я платил за квартиру и все счета, ходил за продуктами, готовил, убирался в доме. Но меня так и не покидало ощущение, что я тащил Арсения в яму за собой, в глубокую пучину. Видимо, на фоне бессонницы обострилось чувство тревоги, поэтому я шарахался и орал от каждого шороха. Попов, теперь часто просыпавшийся из-за этого ночью, наверняка считал меня припизднутым, но не говорил ни слова, обвивая тяжелые руки вокруг талии и успокаивающе целуя в висок. Помогало? Да. Пользовался ли я этим специально? Пожалуй, я уклонюсь от ответа. К тому же, на фоне всего этого я не просто быстро утомлялся, а теперь даже не отдыхал. Я бесцельно ходил взад-вперед, видимо, пытаясь еще больше устать и заснуть стоя, как старая кляча. Тело ломило также, как и у этих бедных лошадей, наверняка. Но на самом деле, с помощью хождений происходил мыслительный процесс, от которого у меня начинала кружиться голова. Новый год наступит через две недели, а я так и не знал, что подарить Арсению, чтобы вложить в этот подарок всю свою любовь и благодарность. Я бормотал себе под нос бессмысленные варианты подарков, и ясно понял, что у меня совершенно нет фантазии. Нет, конечно, у меня есть идея, но настолько абсурдная и нелепая, что заставила меня рассмеяться в полный голос. Она заключалась в том, чтобы подарить Попову оскар. Бадум-тсс. Мол, смотри, Арс, я надсмехаюсь над твоими мечтами, красивая статуэтка, правда? Я пришел ей разбить твое эго. Но если взглянуть с другой стороны, то этот подарок действительно хорош. Он покажет Арсению, что я в него всегда верю, поддержу в любых начинаниях и безмерно люблю, раз настолько раскошелился. И я резко остановился посреди комнаты от осознания того, что Арсений может с легкостью это узнать из моей головы.

***

Я не знаю, что за бредовые мысли меня посещали, но я думаю, что это от недосыпа. Поэтому, спустя трое суток без сна, я все-таки попытаюсь уснуть, хотя бы на пару часиков.

***

К слову, я проспал сутки, чему был безумно удивлен. Потянувшись в кровати, я случайно задел рукой спящего Попова. Арс сквозь сон сказал, что специально не стал меня будить, ибо до этого я долго не спал, и поэтому лишь прилег ночью ко мне. Я лишь слабо улыбнулся и кивнул, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Тело больше не ломило, находясь в невероятно расслабленном состоянии. Тревога не нарастала с каждой секундой, и глупые мысли не лезли больше в голову. Стоило только выспаться. Одеяло сбилось, и лежало где-то в ногах, а сам я проснулся в позе эмбриона. Психологи говорят, что так человек подсознательно дает сигнал о том, что очень одинок. Я говорю, что это происходит из-за того, что посреди ночи я могу сбросить одеяло, а после пытаюсь сохранить тепло. Сегодня мы с Арсением должны украшать ёлку, так как весь вчерашний день я проспал. Попов откуда-то достал ёлочные игрушки, поблескивающие на солнце и покрытые серебряными блестками, что бесконечно липли к рукам. Я уже проклял эту затею и порывался уйти на кухню, дабы приготовить глинтвейн, но парень мягко взял меня за руку и нежно поцеловал. В попытке притянуть к себе Попова, я забыл, что в руках у меня был хрустальный шарик, который уже со звоном рассыпался на тысячу мелких осколков. Я кинул виноватый взгляд на Арса, но тот в ответ посмотрел на меня как на идиота. — Всерьез думаешь, что я обижусь на разбитый шарик? — Попов по-доброму усмехнулся, приподнимая бровь вверх. — Нет. Стой, я сейчас подмету, а то поранимся. — Я мигом улетел в сторону кладовой за нужными мне инструментами, а после мигом вернулся, чтобы сложить их уже обратно. Честно говоря, меня не устраивал такой расклад. Я уже говорил, что новогодние праздники — не мое, ведь мы даже еще не начали, а все уже плохо, но ради поддержания атмосферы и улыбки Арсения я был готов на все. По большей части, конечно, ради улыбки Арсения.

***

У меня в семье была традиция — дарить подарки тридцатого декабря, мол, чтобы не слишком затягивать, а то времени не будет, о которой я вспомнил как раз утром тридцатого числа. Чем я и поспешил поделиться с Арсом, пьющим кофе на кухне. Тот цокнул, недовольный тем, что придется лезть за подарком в укромное место сейчас, а не ночью, пока я сплю, чтобы положить под «ёлку». Напоминаю, мужику тридцать восемь лет. Но все мы помним, что первые 40 лет детства — самые сложные в жизни мальчика. Поэтому я наблюдал за своим ненаглядным с улыбкой, блекло играющей на губах. Арсений приставил стул к высокому шкафу, доходящему до потолка, и достал с деревянного потолка тонкую продолговатую коробочку, и уже было открыл её, как я громко вскрикнул, вспоминая про подарок. Попов едва со стула не свалился от неожиданности. — Ты чего орешь? — Арс шуточно схватился за грудину, со стороны которой находилось сердце. — Первый дарю я. — Что же, я начал нервничать, поэтому теребил кольцо на среднем пальце, не поднимая взгляда на Попова. Тот издал смешок. — Боишься меня? — Я боюсь, что тебе не понравится. — Я смутился, пытаясь спрятать предательский румянец на щеках Мне точно тридцать? Какого хера вообще я веду себя как детсадовец, подаривший первой «любви» игрушку из киндера. — Антон, ты сейчас серьезно? — Мужчина нахмурился. — Понял, затупил, прости. Я вышел из украшенной гостиной в спальню в светло-серых тонах. Попову я не позволил её трогать, так как боялся того, что он раньше времени найдет подарок. Статуэтка стояла за ножкой кровати, я быстро схватил то, над чем долго парился, и вернулся в гостиную со спрятанными за спиной руками, встречаясь с заинтересованным взглядом. — Я долго думал над подарком, но все-таки сошелся на этом варианте. Я задержал дыхание, вытаскивая руки из-за спины и протягивая их к мужчине. Арсений неверящим взглядом уставился на статуэтку, аккуратно беря её в руки, оглядывая со всех сторон. Его кисти задрожали, и тот поспешил убрать статуэтку на столик рядом с диваном. Попов нежно взял мою руку, поцеловав тыльную сторону ладони. — Пойдем к зеркалу. Голос Арса, наполненный привычным мне теплом и нежностью, слегка дрогнул. Наверное, волнуется. Я не люблю подарков, с чем мой молодой человек никак не мог смириться, подкладывая небольшие презенты на мою тумбочку у кровати. Мы прошли в коридор, где стояло большое зеркало. В углах расползались паутинки трещин, и взглянув на неё, стало как-то не по себе. Я вспомнил о том, как она здесь появилась. В порыве агрессии я лупил кулаками в стекло, не ощущая боли, лишь через минуту пришёл в себя и взглянул на свои руки с жалостью. Кровь текла тонкой струйкой вниз по пальцам, как мне показалось, слишком шумно падая на пол. Арсений, позже придя с работы, целовал меня в макушку, обрабатывал раны и так отчаянно клялся мне помочь. Я прикрыл глаза, убегая от воспоминаний. Арс стоял сзади меня, водя подушечками пальцев от ушей к шее. Оставив лёгкий поцелуй на плече, он встал слева от меня. — Посмотри на нас. Сколько мы всего прошли, правда, Антон? Я кивнул, но веки так и не поднял. — Прости, Тош. Не вини себя. Я открываю глаза и смотрю в зеркало. В зеркало, где в отражении только я. В зеркало, которое отобразило все мои эмоции. Зеркало, в котором я опускаюсь вниз по стене. И я один. В комнате. В зеркале. В городе. В городе, где никогда не было нас.