Гром в мае

      Разумовский ворочался и не спал всю ночь. Матрац в скромном больничном изоляторе был толщиной с лаваш из «Шавы 24/7» и даже не создавал иллюзию комфорта. Судя по узким решётчатым окнам, которые находились чуть ли не у самого потолка — светало. Переворачиваясь с боку на бок, он почему-то подумал о том, как вообще докатился до такой жизни. Молодой, перспективный, успешный, привлекательный, но какого-то хера очень сильно поехавший по фазе, чем знатно отпугивал потенциальных друзей. Особенно в осенне-весенний период обострений.       Вот и сейчас он пялился в выбеленную и оббитую каким-то поролоном стену, и тяжко вздыхал, отчего его рыжие отросшие волосы поднимались и опадали на нос. Было щекотно. Почти так же, как в ту ночь, когда чуть не был пойман ̶К̶а̶п̶и̶т̶а̶н̶ ̶Д̶ж̶е̶к̶ ̶В̶о̶р̶о̶б̶е̶й̶ ̶ Чумной Доктор, прижатый мощным телом полицейского.       Грёбаный Гром явился, сука, как гром среди ясного вечернего неба. В начале мая. Всё по классике. Наверное, он ещё и Достоевского читал. Припёрся на приём, устроенный по случаю открытия нового детского дома, да ещё и бабу свою притащил. Или она его. Так при беглом взгляде сразу и не скажешь, кто там кого нагибал. Скандальная журналюга, которая любила вечно сунуть нос, куда не нужно, могла своей грудью твёрдого четвёртого размера арбузы мять на спор во время летних фестивалей в Поволжье…       От воспоминаний о Пчёлкиной у Серёжи засвербело в носу и он громко чихнул.        — Будь здоров, — раздалось сиплое и сонное из тёмного угла, где денно и нощно дежурил толстый надзиратель. Разумовский решил проигнорировать своего личного Цербера и перевернулся на другой бок.       Неужели у всех ментов такой отвратительный вкус на всё, что они выбирают в своей несытой жизни? Так привыкли жить по уставу и лицезреть всё одинаковое и тёмно-синее, унылое как их форма, что женщин и машины, выбирали по принципу, чем ядрёнее, тем лучше. В толпе не потеряется, а фоторобот составлять и опознание трупа в случае чего проводить проще.       Сергей снова скользнул лениво-заторможенным из-за препаратов взглядом по стене, в которую упирался согнутыми коленями. В мозгу прочно засел образ Грома в его неуставном прикиде, который он вытащил из чьего-то гаража, потому что бесплатно отдавали. Взять ту же кепку его старпёрскую. У какого Толика-алкоголика он вообще её отнял в неравном бою? Совершенно неподходящая Игорю вещица, в которой тот выглядел лет на двадцать старше, но вот эта тонкая полоска тени, создаваемая узким козырьком, делающая взгляд пронзительных светлых глаз чуть таинственнее…       С нескрываемой улыбкой шизанутого фаната, Серёжа достал из закромов памяти момент, когда снял в присутствии огромного количества людей свою рубашку, разоблачая личность Гражданина, как его прозвали недалекие жители Питера. Он вспомнил, как расширились зрачки майора, который запоздало сообразил, что перед ним не простой додик - программист.       Стягивая со скульптурных плеч белую ткань, Разумовский заметил секундное восхищение в глазах стража порядка, что навёл на него ствол своего оружия. А хотелось бы совсем другого и при иных обстоятельствах. Зажёгшееся ранее не виданными огоньками, как будто кто-то у Игоря в башке аквадискотеку устроил с гирляндами.       От этих мыслей в животе запорхали мотыльки. Член, вопреки ожиданиям, даже не шелохнулся. Таблетки, что горстями сыпал из своих старческих ладоней Рубинштейн в глотку Сереже, казалось, насовсем погасили свечи и растоптали желание внутри молодого знойного тела программиста. Но думать о голом мясистом заде Грома никто не запрещал и лекарствами воспоминания не вытравливал, посему Разумовский решил продолжить свой недоэротический воображариум. Под больничной робой зачесался крестообразный шрам, оставленный таким же сумасшедшим, как и он, питерским майором. Утолив ноющее тело и умиротворенно перекатившись на спину, Разумовский вспомнил тот самый миг в горящем недострое.        Серёжа все деньги мира бы отдал, если бы имел ̶в̶о̶з̶м̶о̶ж̶н̶о̶с̶т̶ь̶ ̶̶̶и̶̶̶м̶̶̶е̶̶̶т̶̶̶ь̶̶̶ ̶̶̶м̶̶̶а̶̶̶й̶̶̶о̶̶̶р̶̶̶а̶̶̶ ̶ видеозапись этого меняющегося в секунду взгляда Грома.       Было что-то зажигательное в этом противостоянии двух людей, разделённых непримиримыми противоречиями в довольно сомнительных идеалах. Сергей закрыл глаза, и под веками, будто в кинотеатре, пробежали кадры: первый выпад и взмах ножа Чумного Доктора, первое прикосновение кулака Игоря к его телу, что звенело в предвкушении и напряглось, как пружина, пока адреналин курсировал по венам. Вспомнил как приятной сладостью с металлическим послевкусием осел на разбитых губах и языке первый миг триумфа — поверженный Гром лежал на обеих лопатках, но, даже находясь внизу смотрел, будто ОН был сверху. От пристального ледяного взгляда майора внутри Сергея всё полыхало ярким фейерверком, как Гречкин в своем мажорском купе.       Мысли снова стремительно понеслись в тот самый день, когда Разумовский сначала уебал Грома лопатой по голове вместо приветствия и приглашения зайти к нему на чай и переустановить Винду. Сергей шумно выдохнул и снова провернулся вокруг своей оси, пытаясь улечься на злоебучей кровати, удобством уступающей только лавке у Витебского вокзала. Тучный охранник в углу зычно захрапел, отчего ладони сами потянулись к ушам, стискивая их и создавая вакуум.       В этом тихом и тягучем омуте памяти снова просачивался аппетитный филей майора под промедолом. Нет, нещадно полапать Грома удалось ещё в тот самый миг, когда он валялся на полу особняка без сознания, напоминая огромную тушу мамонта. Уродская кепка слетела с доморощенного Шерлока Холмса в погонах и валялась около его головы. Шерстяное недоразумение тут же заприметила Марго и решила, что ей головной убор идет больше, хоть и накрывает её всю целиком.       Сергей ухмыльнулся, а затем, продолжил избавлять Игоря от одежды с заправским усердием, аж нижнюю губу начал жевать от накатывающего волнами желания. Он не удержался и провел тонкими длинными пальцами по шее, как у быка, спустился ниже, приложил ладонь к груди и игриво сжал между пальцами тёмный сосок. Промедол сработал на миллион из десяти: ни один мускул не дрогнул на точёном и суровом лице майора. И не только на нём. Тело Грома было будто высечено из камня — твёрдое и мускулистое. Такому мужчине Разумовский определённо бы дал, а вот насчёт Игоря подобной уверенности, увы, не было.       Словно забывшись, зачем он вообще, собственно, стал раздевать мента, огрев того в качестве предварительной ласки лопатой, он вернул контроль над ситуацией в свои аристократического вида руки. Затащил и усадил Грома на стул, который под атлетически - сложенным мужиком жалобно скрипнул. Серёжа, отряхнувшись и наслаждаясь видом, встал. И не только Серёжа — член под пижамными штанами подавал активные сигналы в мозг, оповещающие о критическом уровне возбуждения.       Нужно было срочно что-то делать, не отклоняясь от первоначального супер злодейского плана, иначе возрастала вероятность, что Игорь очнётся от сладострастных стонов Разумовского. А должен был от эффектного вида средневековой гравюры и внезапно-появляющегося хозяина дома и положения. За вид, с которым потом Игорь бегал по Саду Грешников, размахивая при каждом движении своим полицейским достоинством, Разумовский был готов сдаться властям. Точнее, одному конкретному представителю исполнительной ветви.       Он никогда не забудет знойные булки майора, которые как на ладони были видны и манили своим тёмным междужопьём, в которое так и хотелось присунуть. Ну, или хотя бы рядом постоять, любоваться как Джокондой в Лувре. Когда Игорь призывно прогнул поясницу, пытаясь выполнить задание и копошась в ящике с крысами, Сергей пожалел, что в механизме не была предусмотрена фиксация туловища. Тогда бы к нескольким убийствам ему ещё и сто тридцать вторую УК РФ припаяли, но было бы не так обидно.       Вместо этого, в конце хитровыебаного турнира на выживание, устроенного Разумовским, он лежал, распластанный на земле и ощущал вес рассвирепевшего зубра на собственных бёдрах, коим и выглядел Гром: безумный взгляд, полыхающий нездоровым азартом, губы, изогнутые в хищном оскале, несомненно украшающим небритый квадратный подбородок майора. Глаза Разумовского сию же минуту метнулись к тёмной дорожке волос, ведущей в пах и всё, что с ним связано.       В реальность снова вернул раскатистый храп надзирателя, и Сергей недовольно фыркнул, раздув спутавшиеся огненно-рыжие пряди у лица. Что за жизнь такая: ни подрочить, ни пофантазировать спокойно? Захотелось потребовать жалобную книгу и вообще послать всех далеко и надолго, но в психбольнице Кронштадта могли дать только ещё немного галоперидола, чтобы не шумел.       Проходили уже, так же, как и колючий ток шокера в рёбра. Достаточно с него охуительных приключений в этом месте. Нужно было побыть паинькой.       Солнечный свет, такой же серый и тусклый, будто ползунок сатурации в графическом редакторе намеренно отодвинули к отрицательным значениям, лишая красок, завладевал всё большими территориями на полу больничной палаты. Сергей крутанулся, с треском разрывая в области лопаток казённое одеяние, и с тихим «Сгорел сарай, гори и хата» погрузился в беспокойный сон.