Принцип неопределённости

      В подвалах замка Димитреску было печально и холодно. Альсина рвала и метала, гоняясь за проклятым Итаном, уничтожившим всех её любимых дочерей, как их там звали? Гейзенберг успел забыть, проводя всё время в создании новых механизмов.       — Всё идёт как надо, Карл, — уверовал он сам себя, покачиваясь на стуле туда-сюда и поглядывая в зеркало. Он где-то потерял очки, в руках была бутылка виски — на вино он уже смотреть не мог после стольких лет проживания здесь — а в кресле напротив сидела механическая игрушка в человеческий рост. Не то, чтобы Гейзенберга начал беспокоить вопрос гуманности существования его некромеханических творений, но чистое железо было как-то… Эстетичнее, что ли?       Мужчина бросил сигарету на каменный пол и поднялся на ноги. Холодный камень отзывался противным шарканьем, будто пытаясь внушить каждому здесь находящемуся ненависть к своему существованию. Гейзенбергу, какая удача, даже внушать было ничего не надо.       — Тебя будут звать… Зела, — сосредоточившись, Карл заставил руки железной девушки зашевелиться, изображая аплодисменты, — душа, если по-ихнему. Символично, не правда ли? — Зела закивала головой, — Правда, — довольно улыбнулся мужчина.       Гейзенберг прошёлся туда-сюда по комнате, словно пытаясь что-то найти. А искал он выход, и уже довольно давно — неволен мужчина был ещё до прихода матери Миранды, будучи жертвой кровавых обстоятельств. В юности его застала война, затем — человеческое равнодушие, которое было страшнее всех пуль. Утешение он нашёл только в смерти — сперва это были полуживые солдаты — он был полевым хирургом, затем — их более совершенные копии из болтов и шестерёнок. Неудачи что в жизни, что в экспериментах, преследовали Гейзенберга тут и там, но, в конце концов, каким-то чудом он добился успеха.       — А есть ли у человека свобода как таковая? Или нами управляют примерно так же, как я управляю тобой? — со странным хохотом Карл подхватил механическое существо на руки и принялся кружить его по комнате, сбив и пепельницу, и бутылку со спиртным, и какую-то старую печатную машинку. Страсть к разрушениям была естественна, она, точно топливо в двигателе, перегорает и выходит, в конечном счёте, в энергию.       — «Чем меньше неопределенность в отношении одной переменной, тем более неопределенной становится другая переменная.» — проворчал Гейзенберг, поглядывая в пустые стекляшки и опуская куклу обратно в кресло, — Таким образом, я застрял здесь навсегда, вот это шутка.       Карл вдруг замер, изучая Зелу.       — Ты такая красивая, — издевательски усмехнулся Карл, оглядывая своё творение. Он прежде делал упор исключительно на практичность, а не на внешний вид, но теперь его работу можно было смело называть произведением, а не деталью. Впрочем, деталей тоже хватало, и они уже готовились покончить с этим фанатичным безумием, — конечно, тебя же я делал, — Карл самодовольно улыбнулся, поглаживая золотистые волосы, срезанные с чьего-то трупа. Действительно прекрасна. Что-то такое и должны были испытывать люди, нашедшие «своего» человека? Какая глупость. Кусок мяса всегда предаст. Гейзенберг и сам притворялся хорошим сыном и братом, но ненавидел матерь Миранду так искренне, что эта ненависть опасно ясно висела в воздухе, благо остальные её дети были глухими, слепыми и безмозглыми. Сумасшедшая, два уродца, прожорливая трехметровая баба и её своры мясных мух — лучшей компании и пожелать было нельзя.       Гейзенберг чувствовал, как алкоголь начал ударять в голову. Мысли становились откровеннее, реакция на них — не адекватнее.       — И за что, сука, я так попал?.. — Карл тяжело плюхнулся на пол, облокачиваясь спиной на покрытую плесенью стену, — ты знаешь? — он внезапно повернул голову к Зеле. Та покачала головой, — не знаешь. И никто не знает, представляешь? Я сдаюсь. Я не понимаю, как выбираться отсюда. У меня есть знания, но чего они стоят без хитрости и смекалки? — Гейзенберг снова вскочил на ноги и со всей силы ударил железную куклу. От той отвалилась какая-то деталь и с печальным звуком укатилась куда-то под шкаф, — В моей жизни было что-то, кроме этих треклятых механизмов?! Нет. Вот теперь у меня есть ты. Ты — мёртвый кусок железа, который шевелится, потому что мне так хочется, — Гейзенберг злился. На самого себя, на непонимание мира, на осознание того, что жизнь ушла в никуда и по иному сценарию всё просто не могло пойти.       Карл взял с полки покосившегося полусгнившего шкафа пистолет и зарядил одним патроном. Должно сработать, так ведь?       — Ладно… — прошептал Карл, бегая пустыми глазами по комнате, — поиграем. Может, если я определюсь… Это сломает планы этой сумасшедшей?