Post tenebras spero lucem

Because the other me He's really me When I see he is gone It's me who leaves I just don't know how long 'Til I am back again I just don't know how long The bonds we grew shall strong remain (“Other Me” Biting Elbows)

      Сергей Разумовский всегда считал себя необыкновенным человеком. Ему нравилось чувствовать свою избранность. В том, что он, сирота, сумел стать миллиардером и одним из самых влиятельных людей в мире, да и даже в том, что он сумел все это потерять, он всегда видел признаки только собственной исключительности. Это только подогревало его интерес — потеряй все, поднимись снова, попробуй это, то, превзойди их всех, отомсти им всем. И ничто не заставляло его сердце биться чаще, чем предвкушение очередной партии, очередного боя, чем новая возможность проявить себя. Так было. Но сейчас он сидел в тюремной камере (тюремной ли?) неизвестно где и испытывал чувство, которое можно описать лишь как обреченность. И ещё как бесконечное сожаление. Раньше он никогда ни о чем не жалел — ни о едином поступке, ни о едином решении, но теперь сожаление и чувство вины нахлынули на него волной, и он не знал, как с ними справиться. Олег жив. Олег жив. И огромная радость от этого осознания затмевалась мыслью, что Олег никогда его не простит.       С того самого момента, как вторая личность Сергея взяла дело в свои руки, с тех пор как Чумной доктор захватил его тело и разум, Разумовскому казалось, что его тащит силой, с которой он совладать не в состоянии. И это было ужасное чувство. Но в этом было свое облегчение, потому что тогда он наконец-то получил свободу полного безумца, который не несет никакой ответственности за свои действия и наслаждается тем, что не видит никаких рамок.       Сергей насчет себя иллюзий не испытывал: он знал, что жесток, что мстителен, что нравственность для него — пустое слово, он знал, что не совсем нормален. Ладно, он совсем не нормален, но даже для него полный распад личности был шагом за грань. Сейчас, оглядываясь назад, он понимал (всё равно в тюремной камере было нечем заняться), что сам пропустил, когда первые звоночки перешли в набат, а потом и в пожарную тревогу. Ирония того, что он, такой бдительный и просчитывающий наперед ходы, пропустил собственное скатывание в безумие, была просто очаровательной. Если бы у Сергея оставались на это какие-то силы, он бы уже заходился хохотом.       Добрый доктор Рубинштейн, конечно, не был катализатором, но подлил масла в огонь, и без того нестабильная психика Сергея после встречи с Рубинштейном полностью раскололась. Хуже всего было то, что две субличности Разумовского всё равно были частью его настоящей личности. Он был Чумным доктором, он был Птицей, которая благополучно уничтожила и продавила его вторую, слабую (и лучшую) половину, всё равно была тем, что есть Сергей Разумовский. Ему следовало это понять тогда и притормозить. Если бы он понял все это раньше, то не стал бы устраивать ту шахматную партию с Игорем Громом? Сергей не знал.       Он даже не знал, кто он теперь. Что за человек. Но в тюремной камере неизвестно где у него явно будет шанс над этим подумать.       Когда Чумной доктор застрелил Олега (когда Сергей застрелил Олега), Разумовский окончательно отпустил любую связь с реальностью. Ужас и боль были такими сильными, что он просто не хотел иметь с этой реальностью ничего общего. Та светлая часть его личности, подавленная и забитая, окончательно сдалась и постаралась сгинуть. Она не хотела вспоминать выражение лица Олега, когда Сергей навел на него пистолет. Она не хотела думать о шахматной партии, об Игоре Громе и вообще хоть о чем-нибудь. Если до этого Сергей ещё хоть как-то отдавал отчет (пусть и слабо) своим действиям, с момента, когда ошейник Олега не сработал и Сергей всадил в него пять пуль, Разумовский сбежал от мира в самые что ни на есть темные глубины безумия.       Когда Кутх пообещал освободить его от боли, Сергей сразу же согласился. И даже не потому что Кутх уничтожил Чумного доктора, не из страха, а потому что Разумовский больше никогда не хотел испытывать этой боли, он не хотел вспоминать, что произошло. Особенно то, что произошло с Олегом.       Потому что это было хуже всего. Страшнее всего, что он сотворил. Чумной доктор убил многих людей, но из них только Олег Волков что-то для Сергея значил. Олег был его самым близким другом, и он единственный принимал Сергея таким, как есть, со всеми его загонами и кошмарными тварями в голове. Олег не боялся Чумного доктора, не боялся этой темной стороны Сергея. И, наверное, он был единственный, кто бы не стал презирать слабую светлую сторону. Это Олег всегда был рядом, это Олег научил его защищаться... Олег сумел отодвинуть, отсрочить неизбежный распад личности Сергея. Сергей сидел на полу в странной пустой камере с высоким окном и думал о том, как Олег был единственным, кто искренне беспокоился и заботился о нем.       Разумовский плохо помнил, что произошло после того, как он пришел в себя, когда перестал быть аватаром Кутха, и он не очень понимал, что из того, что он помнил, было реальностью, а что галлюцинациями, но он подозревал, что он оказался где оказался (а не в безымянной могиле) не без участия Олега.       Даже думать обо всем этом было больно, но больше Сергею было нечего делать. Только думать, вспоминать и мучиться. Олег никогда его не простит. Сергей видел выражение его лица — это было презрение, смешанное с отвращением. Как можно простить человека, который предал своего лучшего друга? Сергей не мог винить его в том, что тот даже говорить с ним не захотел.       Да и что Сергей мог ему сказать? «Извини, это было наваждение? Злой дух вселился в меня? Я был безумен?» Наваждение? Какое наваждение может такое оправдать?       Ненависть к себе, чувство вины, усталость, все безумие прошедших дней навалились на Сергея. Ему хотелось опять скрыться и спрятаться от этой боли, но скрыться больше было некуда. И всё же, всё же, ко всем этим чувствам, к обреченности, к безнадеге, примешивалось странное облегчение. Олег жив. Да, он ненавидит Разумовского и больше никогда не захочет иметь с ним дела (Сергей сам бы с собой не захотел иметь дел), но Олег был жив. Он выжил. Если он, конечно, не был очередным глюком, но глюки не приносят тебе еду и воду. Олег был жив и, даже если он его никогда не простит, то что ж. Это не так уж и важно. Разумовский его не заслужил.       Разумовский не знал, что задумал Олег и зачем держит его здесь. Он мог только предполагать. На месте Олега он бы себя давно пристрелил, но Волков был из тех, кто остается верным до конца. «Бешеных собак надо пристреливать, Сереженька», - говорил себе Разумовский, сжавшись у стены. Ему очень хотелось ещё хоть раз поговорить с Олегом, услышать его голос, попытаться... Нет, не оправдаться, но объяснить. Он долго не решался снова заговорить с Олегом, когда тот приходил и приносил еду. Но выражение лица у него при этом было такое, что все слова застревали у Сергея в горле. Вместе со своей темной половиной он растерял большую часть самоуверенности и напористости. Раньше у него не было проблем с тем, чтобы сформулировать свои мысли и их излагать. Но это осталось в прошлом.       Иногда вместо Олега приходили какие-то другие люди. Сергей не знал никого из них, но он даже не пытался разговаривать с ними и расспрашивать их о чем-то. И они тоже молчали. Ему приносили одежду, водили в душевую, но ни Олег, ни другие надзиратели ни о чем с ним не говорили.       Скоро Сергею стало казаться, что он разучится говорить. Собственный голос в замкнутом помещении казался чужим и тонким. Камера не была холодной, но он начал мерзнуть. Он сидел на постели, обхватив себя руками, и пытался сообразить, сколько уже провел тут. Месяц? Два? Три? Время тянулось одновременно и быстро и медленно. Монотонно.       В один из дней дверь заскрежетала, и вошел Олег с подносом. Сергей сидел, не поднимая глаз. Олег не оставил, как обычно, поднос у двери, а поставил и остановился. Рядом с Сергеем шмякнулось теплое одеяло. Разумовский заставил себя поднять глаза. Олег стоял в ярком дверном проеме, и лицо его не выражало ничего. Они смотрели друг на друга и молчали. Потом Сергей наконец-то заставил себя заговорить: - Олег, выслушай меня, пожалуйста. Я знаю, что я не могу просить у тебя прощения, но, пожалуйста, я должен...объяснить.       Как же это дешево прозвучало. И глупо. Когда-то Сергей Разумовский очень гордился своим красноречием, своим умением убеждать других. Но это было словно в другой жизни.       Олег ничего не сказал, но и не ушел. Поэтому Сергей заставил себя проглотить комок в горле и говорить дальше. Правда, заставить себя и дальше смотреть в лицо Олегу было невозможно. - Я рисовал в детстве. Я всегда хорошо рисовал, любил искусство. В него хорошо было бежать из реальности. Ты это знаешь, но до того, как мы встретились... я был одиноким, слабым ребенком, и я не мог за себя постоять. И тогда я придумал себе защитника... Существо с золотыми глазами, с крыльями и в маске. Это был я и как бы не я. Он появлялся, и с ним я был сильнее. Я разговаривал с ним, то есть с собой, конечно, но это была какая-то часть моей личности, меня. Потому что когда я был им, я мог вынести все то дерьмо, что со мной происходило. Но в какой-то момент он пришел и уже не уходил. Чумной доктор. Я знаю, что он всегда был частью меня, и в то же время он всегда был в стороне и наблюдал за мной. А потом появился ты. Ты научил постоять за себя. Я впервые мог быть собой и не бояться. И я забыл про него. Но потом, когда я становился старше, я... словно всегда слышал этот шепот на границе сознания. Словно он всегда наблюдал за мной, и ему нужен был только повод. Я надеялся сделать этот мир лучше. Правда, надеялся. Но чем выше я взбирался, тем больше видел несправедливости, тем больше видел... Неважно. Я не мог совладать с гневом. И тогда Чумной доктор снова пришел ко мне. И я стал им.       Сергей пожал плечами. Что толку теперь скрывать? - Я делал немыслимые вещи. И те убийства в образе Гражданина были только цветочками. Я натворил столько всего, пока меня не остановил Игорь Гром. И я был бы рад сказать, что это сделал не я, что это было наваждением, что это было шизофренией или ещё чем, но это неправда. Это все равно был я. Это всегда был я, Олег. Потом был доктор Рубинштейн, который первым сказал, что мое раздвоение личности не похоже на те, что он видел до этого. И это меня словно освободило. Я словно по-настоящему раскололся, и все, что когда-то было во мне хорошего, оно было сметено этой темной волной. Знаешь, ведь во мне когда-то было что-то доброе, что-то невинное. Идеалистичное. Но в тот момент... Мне снились сны, они меня пугали, потому что я видел себя раздвоенным, и одна моя сторона уничтожала другую, а я ничего не мог сделать. И я... Я сделал то, что сделал, ты знаешь, что я сделал, Олег. И мне жаль, я, настоящий я, никогда этого не хотел. Я знаю, что это всё звучит бессмысленно. Я больше не тот парень, которого ты знал когда-то, Олег. Прости меня. Я обманул тебя и втянул во все это. Знаю, ты мне сейчас не поверишь, но тот парень, с которым ты когда-то дружил, этого точно бы не хотел. Я это знаю. Я не... я не обманывал тебя все время. Ты и правда тогда был моим самым близким другом.       Голос Сергея сорвался. Отлично. Сейчас Олег уйдет, и Сергей так и не скажет, что хотел сказать. Соберись, тряпка. Соберись, наконец. Разумовский уставился в пол, ненавидя себя за малодушие. - А потом был Кутх. Древний бог, которого какие-то фанатики пытались вернуть, ты видел все эти перья... Я вроде как был его аватаром. Идеально ему подходил, потому что был истинным вестником хаоса, несущим боль и разрушение. Я...поэтому они меня и похитили и уволокли в Сибирь. Чтобы я стал его аватаром. И я сам этого хотел, чтобы оно все закончилось. И хуже всего то, что оно не закончилось. Даже Гром побрезговал меня пристрелить. И я его понимаю. И я … я не могу просить у тебя прощения, я не имею права, но я хотел... Тот человек, которого ты когда-то знал, он не хотел этого. Мне жаль. Мне жаль, что я оказался недостоин твоей дружбы.       Сергей замолчал. Его дыхание сбилось, как будто он марафон пробежал. Он не мог заставить себя поднять глаз. Повисла тишина. Через пару мгновений Олег повернулся и вышел, не произнес ни слова. Полоса света исчезла вместе с ним. Сергей не надеялся получить прощения, но он надеялся хоть на какой-то ответ, хоть на какую-то гневную отповедь. Видимо, Олег посчитал, что он и этого недостоин. Сергей не был удивлен такой реакцией, но у него все равно было чувство, будто его ударили под дых.       После разговора Олег не приходил сначала неделю, потом две. Сергей старался об этом не задумываться, но на исходе третьей его начал пробирать ужас. Нет, еду и все прочее ему исправно приносили, но он начал бояться, вдруг Олег махнул на него рукой? Вдруг возненавидел его настолько, что решил оставить здесь? Нет, Сергей был убежден, что если кто-то и заслуживает вечно гнить в этом всеми забытом месте, то именно он, но он глупо надеялся, что сможет хоть изредка видеть Олега, снова и снова убеждаясь, что тот не умер, и все это не очередной глюк его помороченного сознания.       Сергей упал духом. Перед его мысленным взором неслась цепочка месяцев и лет, которые он проведет здесь, в этой камере, в одиночестве, никогда больше ни с кем не поговорив. Сергей ярко представлял себе, как постепенно потеряет человеческий облик и снова начнет сходить с ума, а этого он теперь боялся больше всего на свете. Его теперь ничто не страшило так, как сумасшествие. Разумовского начинало трясти, едва он представлял очередную возможную манифестацию собственного больного сознания. На этот раз у него поблизости не будет Кутха, который сожрет его темную половину. На этот раз Сергею придется сходить с ума медленно и мучительно. Да, в этом была определенная ирония. Игорь Гром бы наверняка повеселился, если бы об этом узнал.       Вариантов у Сергея было не так много. Он, конечно, мог в очередной раз попробовать сбежать или натворить чего непотребного, но он решил, что завязал с побегами и всем прочим. Сжавшись на постели, Разумовский перебирал варианты того, как он мог бы взять свою судьбу в свои же руки. Можно было попробовать покончить с собой. Но тут он был ограничен в возможностях. Теоретически можно было бы попытаться повеситься, что довольно сложно, если учитывать обстановку. Что ещё? Уморить себя голодом? Но это дело долгое. Вены здесь особо ничем не порежешь. Не то чтобы Сергей прямо планировал тут же броситься это осуществлять, но приятно иметь какие-то варианты помимо долгого, мучительно пустого существования год за годом. Он в очередной раз пожалел, что Гром его всё-таки не пристрелил. Нет, в тот момент он был очень рад, что его не пристрелили, но теперь это стало казаться куда более привлекательным развитием событий.       Хуже всего было то, что в Сергее по-прежнему теплилась надежда, что Олег его здесь не бросил, и это-то и было самым мучительным. Куда пропал Олег? С ним что-то случилось? Ему ведь и не скажут, если с Олегом что-то случится. А что если с ним что-то случится, и Сергею придется жить в неведении?       Он в очередной раз припомнил нехорошим словом Грома, который не мог как любой нормальный человек просто прикончить его и облегчить им всем жизнь. Сергею начали снова сниться кошмары: он видел трупы людей, которых убил. Видел друзей Игоря Грома, залитых кровью. Видел черный аватар Кутха. Олега под прицелом пистолета. Но больше всего его мучил другой сон: как Игорь говорит ему, что прощает его. От этого сна Разумовский всегда просыпался с воплем.       Сергей, может, и не был спецом в области душевного здоровья, но прямо чувствовал, как остатки новообретенной вменяемости начинают от него ускользать. От нечего делать, потому что делать там было совершенно нечего, а деятельный ум Разумовского просил хоть какого-то занятия, он начал вести долгие беседы сам с собой. В конце концов, без внешних раздражителей у него появился редкий шанс остаться с собой наедине, на этот раз без галлюцинаций и древних языческих богов. Знакомство с собой давалось нелегко. Единственное, за что он мог сказать спасибо Кутху, что тот его таки оставил с той частью его личности, на которую он с какого-то момента перестал обращать внимание. А кем был, собственно, Сергей Разумовский до миллионов, до идеи о Гражданине и всем прочем? Теперь уже сложно сказать. Но одно было ясно — тогда он был счастливее. У него была Марго и лучший друг, и тогда Разумовскому казалось, что больше ему ничего и не надо.       Со временем, всё чаще и чаще он стал мысленно (и иногда и не мысленно) беседовать с Олегом: убеждал, умолял, оправдывался, приводил какие-то аргументы, но поскольку воображаемый Олег тоже все время молчал, от этих разговоров становилось только тяжелее.       Поэтому, когда на пороге камеры возник настоящий Олег, Сергей сначала принял его за очередную псевдогаллюцинацию. Но поскольку этот Олег был в ярости, такая версия быстро отпала. Олег редко выходил из себя, работа приучила его к сдержанности, да и раньше он всегда был очень собранным человеком. Даже когда он злился, гнев его обычно шел вовнутрь: он просто замыкался в себе и начинал односложно отвечать.       Но появившийся после долгого отсутствия Волков был просто воплощением первозданной ярости, так что у Сергея промелькнула мысль, что пришел его смертный час. Он почти инстинктивно вжался в стенку, пытаясь стать как можно незаметнее. - Нет, ну каков ублюдок, - прохрипел Олег, что-то швырнув в противоположный от себя угол камеры. Сергей даже подпрыгнул, но брошенным предметом оказалась папка — бумаги разлетелись с возмущенным шелестом. - Что у тебя с голосом? - тупо выжал из себя Сергей. Он был почти уверен, что замечание Олега относится к нему, но все равно не очень понимал, что происходит. - Да не ты. Рубинштейн. - Олег откашлялся и сипло продолжил. - Повредили связки при интубации. Бывает. Говорил с ним. Та ещё сволочь. Была. - Была?! Ты...говорил с Рубинштейном? Поэтому уехал? Ты не...не оставил меня здесь?       Олег недоуменно посмотрел на него: - Конечно! Хотел проверить некоторые факты. Твоей истории. Ты что, решил, что я тебя тут навсегда бросил? Серый, я был уверен, что у тебя крыша встала на место. Видимо, ошибся. - Ты со мной не заговорил ни разу, что я должен был подумать?!       Олег как-то замялся: - Я злился. Сильно. И врач ещё запретил связки напрягать, а я знал — начну с тобой говорить и начну орать тут же. Хотелось охолонить тебя и себя. Чтобы ты очухался. Мозги прочистились. И не хотелось срываться на тебя. Вернее, не хотелось связки гробить, срываясь на тебя. Ну не ругаться же мне с тобой записочками было, как в первом классе. Так и вижу. Мол, Серый, ты мудак. Восклицательный знак.       От абсурда ситуации Сергей немного пришел в себя. Он был почти уверен, что Олег с ним никогда не заговорит, и теперь, когда ему выпала возможность поговорить, он не знал, с чего начать. - А теперь...не злишься? - Злюсь. Но уже не так. Моя вина в этом всем тоже есть. Не надо было у тебя на поводу идти. Видел же, что с тобой что-то не то. А после того, как Рубинштейн раскололся... Я злюсь. И я тебя ещё не простил. Но я жив. И ты жив. И даже относительно вменяем. - Олег пожал плечами. - Это начало. Сергей поднял голову: - Олег, я сделаю всё... Я бы никогда, но я не знаю, как... Слова путались и раздражали горло, поэтому Сергей неловко закончил: - Можешь мне врезать, если тебе от этого полегчает. Или вообще. Олег посмотрел на него как на идиота, но с каким-то очень мягким выражением: - Я уже забыл, каким ты придурком иногда бываешь. Не хочу я тебя бить. Или вообще. И злиться на тебя не хочу. Я хочу своего друга назад, понимаешь? Ближе тебя у меня никого не было, Серый. Даже если ты об этом забыл. Да, а с головой у тебя беда. Ты должен был сказать мне раньше. Мы бы что-нибудь сделали. Я бы сделал. Но я все равно хочу помочь.       Во всех мысленных диалогах с Олегом Сергею всегда было, что сказать. Он проигрывал многочисленные ситуации и варианты ситуаций. Но теперь он растерялся. Словно слова Олега растормошили в нем что-то, что Сергей сам про себя позабыл. Он как слепой потянулся и вцепился в Олега. И когда Олег его обнял, Сергей наконец-то заплакал по-настоящему.