Рыжее с голубым

Серёге четырнадцать с половиной. И он рыжий-рыжий как ржавчина на старой лопате, как закатное небо по осени, сентябрьским вечером, в мареве плывущих костров. Наконец, он рыжий как кленовые листья и крепкий чай, как симпатичный лисенок и сатана. А иногда, он рыжий как конфетные фантики «Кара-Кум» и большой таракан. Олег сравнивает его с тараканом только в особенных случаях. Когда, сука, злится настолько, что уебал бы гаденыша с разворота, но нельзя, жалко… У гаденыша слишком голубые глаза, слишком шальная улыбка, слишком рыжие волосы. Серёга рыжий как осень, он похож на осень, он грустит как она, он вянет единым, горьким порывом… Серёга похож на котенка, который как-то ошивался у ворот детского дома. Олег помнит это смешное, крошечное, худенькое существо, симпатичное от природы. Пушистое, рыженькое, синеглазое… Котенка утопили в ведре тем же вечером, буквально через полчаса, как Серёга, воровато озираясь, притащил ему два кружочка из собственного бутерброда. Ивановна брезгливо сказала, что коты переносят заразу. Сторож — старый урод — даже не стал разбираться. Прошло три или четыре с половиной года, а Олег все невольно возвращался к котенку, когда Серёге было особенно плохо. И тогда он с неожиданной яростью понимал — у котенка не было никого, а у Сережки есть он. И он, Олег Волков, будет законченным мудаком, если не разобьёт рожу каждому, кто попытается утопить Серёгу. Рыжих и синеглазых он обижать не позволит. А Серёгу время от времени били, в парке, за павильоном, на глазах у детей и криво нарисованных зайцев на стенах. Олег был готов к черту спалить этих уродов, хотя в глубине души знал — гад-Разумовский опять начал первым, сказал гадость, задел, спровоцировал, нарвался, полез… О нет, в такие минуты он был далеко не голубоглазым котёнком, разве что — жирным, назойливым тараканом. Серёгу как и таракана в такие моменты хотелось прибить — газетой, а лучше уж сразу кулаком под ребро. Оттаскать за рыжие кудри, время от времени покрикивая в равнодушную рожу все то озлобленно-нецензурное, что быстро приходит на ум. А потом окунуть в грязную воду заброшенного фонтанчика и подержать пару секунд, чтобы он понял. Наконец-то, блядь, понял, что нельзя, просто, сука, нельзя лезть на рожон и нарываться на кулаки семнадцатилетних верзил. Что он, Олег, не Господь-Бог и ему, знаешь ли, проблематично беречь идиота. Но Серёгу он бил редко, только когда допекал, а в остальном — потакал его шалостям и идеям, крал конфеты в киосках, рыжие «Кара-кумы» и голубых «Медвежат». Ещё чаще нужного поддавался на уговоры выкинуть что-нибудь эдакое: они вдвоем за восемнадцать лет в стенах детского дома побили все мыслимые и немыслимые рекорды. Сколько раз бегали через незаметную дырку в заборе, шароёбились по окрестностям в лучах медленно встающего солнца, носились по пыльным дорогам до одури, отдышки и боли в ступнях… Волосы Серёги золотились, наливались медной, сверкающей рыжиной как шлем Александра Македонского на страницах учебника. Серёга улыбался странной улыбкой, жил как дышал и разменивал моменты на ставки в игре. Серёга не умел играть в подкидного. Зато все у него было легко, кошачьей походкой по ледяным от дождя листьям под голубым-голубым небом. Именно так он и жил. Рисовал в драгоценно-редких альбомах дешёвой акварелькой в пять или шесть цветов. Всё вокруг него — Олегу было пятнадцать, когда он это увидел — было палитрой, а руки Серёги мешали медовые краски. Его жизнь была холстом, а Серёга, Серёжа, Серёженька мазок за мазком творил свою жизнь. Темные стены приюта, грязно-желтые — школы, где он сидел возле Олега, опустив на руки голову, потерянный, рыжий, закрытый в себе. Красная куртка Олега и зелёная фруктовая льдинка на приятно пахнущей палочке. Белые облака, похожие на кучерявый дым на кончике тлеющей сигаретки. Синее небо. Рыжий от осени сад. Веснушки жёлтых цветов. В картинах Серёги была его больная улыбка. Олег смотрел и боялся, что этот этот мирок из рыжего с голубым однажды разрушат, надругаются, уничтожат. Он был мелким, тупым — четырнадцать лет, ума нет, — но уже тогда готов был расщепить на молекулы долбоклюев. Не всех, но конкретно тех, которые попытались бы сжечь синие глаза-небо и рыжую прядь-осень. Серёга был ему как-то по-своему дорог. Он никогда не жаловался, ревел редко, по глупым поводам, так, чтобы никто не пронюхал. Он ненавидел быть слабым. Он нес на своем тонком теле синяки и кровоподтёки как иные герои древности носили медали и ордена. Он царапался и кусался как дикий котенок, он хорошо умел ненавидеть. Умел быть равнодушным. Умел ценить дружбу. Его руки были тонкими, ломкими и всегда ледяными, костяшки жёсткими и покрытыми темно-рубиновой коркой. Он не любил говорить, что ему больно. Сказал только раз, когда вывалился из окна и пришел перемазанный кровью, с разбитыми в мясо коленками и ладонями. Тогда у него глаза были синими до черноты, злыми, а рыжие кудри собрали дорожную пыль. Тогда он с хрипом рухнул перед Олегом на жёсткий чердачный пол и грубо сказал: « Залатай, а». Серёгу ещё никогда так не хотелось убить.