Прошлое и настоящее

Общий ребенок — это вечное напоминание о расставании, думает Хибари. Маленький сын — только говорить начал что-то осмысленное, кроха, на которого он смотрит и видит Тсунаеши — спит, сжавшись в компактный клубочек, закрывая лицо еще пухлыми ручками, около окна, в которое ярко бьет лунный свет. Хибари поднимается, шторы сдвигает и смотрит, как убирает руки от лица сын, расслабляется весь и выдыхает, а лицо его медленно становится спокойным-спокойным. Его ребенок вообще очень спокойный, думает Хибари. Вспоминает Тсунаеши до всей этой катавасии с мафией и фыркает: этим он не в него пошел. А потом вместе с воздухом выдыхает, кажется, все жизненные силы и саму способность как-то иронизировать, эмоции проявлять — тоже ему, придумали. Взгляд с сына опускает куда-то в темный до черноты пол, в ноги, и чувствует, как в мыслях поселяется пустота. Сын вообще, признаться честно, ничего от Тсуны не унаследовал. Но глядя на него, Хибари видит только бывшего мужа. Смотрит — и слышит, как сердце заковывается постепенно, давяще, с металлическим звоном в титановые клещи. Чувствует, как заплакать хочет — как глаза щиплет, — но не может, и как это тяжело оседает на дне его души. А сын растет. Все так же во сне клубочком сворачивается, все такой же спокойный, молчаливый, с глазами серебристыми, вечно прищуренными, со светлой абсолютно кожей и прямыми черными волосами. Они почти не говорят — а когда волосы слишком, по мнению мальчика, отрастают, Хибари молчаливо берет из его рук ножницы и аккуратно стрижет концы. Его сын — его маленькая копия, и, казалось бы, теперь гораздо проще забыть о Тсунаеши, забыть о том, что он когда-то был в их жизни, что он когда-то был. Но это не так. Хибари смотрит в глаза, больше чем у него, — и видит, как ими смотрит на него Тсунаеши. Хибари чувствует на своей коже слишком мягкую, нетребовательную для него самого хватку маленьких рук — и едва сдерживает себя, чтобы не вздрогнуть: он чувствует прикосновение Тсунаеши. А сын смотрит, руку не убирает, тянет отца на себя — глядит пронзительно, но не так, как Хибари. Мягче. И словно сталь в его чуть более широкого разреза, чем у Кеи, глазах расступается, теплеет. Плавится? Да ну, нет. Грубо как-то. Хибари… с каждым выдохом все больше падает куда-то глубоко, куда-то в бездну. А сын растет. У его ребенка многообещающие задатки — это у него от Хибари. У его ребенка с возрастом глаза становятся уже разрезом — это у него от Хибари. У его ребенка вечно руки холодные, жесткая от мозолей кожа — в этом тоже Хибари виноват. А потом он в пятнадцать впервые вызывает Пламя. И что бы вы думали? Выдохните, черт побери. Вдохните все то, что годами терял в самом воздухе вокруг себя Хибари, что он выплескивал вместе с накопившимся в тканях углекислым, блять, газом — у него сын, знаете ли, ему нужно преподавать школьные предметы. Почувствуйте то, о чем думал Хибари. Чем бредил. Что видел, закрыты были его глаза или распахнуты так широко, что даже больно. Поймите, насколько он был уверен: сын загорится Облаком. Фиолетовым Пламенем, и Хибари снова выдохнет, сдуется весь — потому что их с Тсунаеши дитя совсем на Тсунаеши не похоже, словно чужое. Поймите. Ощутите то, что он почувствовал, когда на бледной коже мальчишеского лба затрепетало ярко-рыжее пламя. Невообразимо теплое. Невообразимо… не Облачное. В тот миг Хибари почувствовал, будто готов уверовать. А сын крутил руками перед глазами, пытался смотреть вверх и увидеть, какой же у него атрибут. Какой цвет. Хибари выдыхает. Вдыхает с болью, со всеми старыми мыслями, с осколками-бредом о том, что в сыне ничего от Тсунаеши не осталось, что и сына-то вовсе нет — просто у него, Хибари, такая застаревшаяся, словно неаккуратно заживленные шрамы, галлюцинация, просто ему пригрезилось, что Тсуна когда-то был и что он когда-то, уходя, оставил на его руках их общего ребенка — маленького черноволосого мальчика, убийственно спокойного для того, кого только что чуть не впервые оторвали от тела, где он вырос и впервые окреп. Просто Хибари видел то, чего нет. Он вдыхает. Обратно. И снова на сына смотрит — взглядом осмысленным, пронзительным, жестким, как и всегда. Но иначе. И видит. У сына его волосы на макушке топорщатся — и у него это точно не от Хибари. У сына его, если тот краснеет, румянец щеки трогает ярко-ярко, делает бледную кожу невообразимо теплой на вид — и, боги, это у него не от Хибари. И глаза, становящиеся серо-голубыми, почти прозрачными, после того, как поплачет — не от Хибари. Даже сама способность плакать, а не страдать тяжело, неподъемно где-то глубоко внутри — точно не от Хибари! Ни разу! Ни в коей мере! Он выдыхает теперь что-то другое, вдыхает то старое, что успел потерять, и давится этим: потому что их с Тсунаеши сын — самое лучшее напоминание, и не о расставании, а о том, что Тсунаеши был в их жизни. Что он существовал и подарил миру и ему, Хибари, того, кто все еще небольшими, тонкими ладонями сжимает отцовское плечо недостаточно требовательно для него самого, смотрит глазами в глаза недостаточно металлически-жестко, неумолимо, смотрит и говорит совершенно своим голосом — не Хибари и не Тсунаеши: — Потренируй меня, отец. Ему есть, кому это говорить, выдыхает Хибари. Сжимает едва крепко вечно холодные пальцы такими же своими и чувствует, что у его сына они немного теплее. Жестко, но улыбается. — Иди в зал, я скоро спущусь. А у его сына такая чудесная улыбка — настоящая, яркая, теплая. Искренняя — словно годами он только того и ждал, чтобы вот так улыбнуться в ответ на улыбку отца. И тонкие губы красиво кривятся, образуют совершенно милую, абсолютно очаровательную дугу. И Хибари выдыхает. И вдыхает вновь — теперь можно. Теперь он смотрит в будущее, а прошлое, оно. Улыбается иначе. Иначе смотрит. Смеется: от сына Хибари смеха еще не слышал; кажется, тот пока боится так резко возвращать отца в этот мир. Прошлое ушло, когда настоящее, будущее — рядом, с руками чуть более теплыми, чем у Хибари. С глазами, словно вода в горном ручье, как поплачет. Хибари выдыхает. Он не сдувается, просто ему нужно дышать.