рядом.

снег скрипит под ногами. его не должно было быть, прогнозы обещали солнце и немного дождя. что ж, даже сми первого канала могут ошибаться. хотя, какая к черту разница, все равно под стать настроению. дым сигарет невзатяг давит на горло, почти заставляя кашлять от скомканной внутри боли. разумовский кидает окурок в начавший таять под вечер сугроб и передергивает плечами. когда он курил в последний раз? лет в пятнадцать у калитки детдома, когда решил приобщиться к культуре олега, раз тот героически таскается с ним по музеям, не понимая всех этих метафор искусства? парень обнимает себя руками, взмахнув головой в попытке попросить ветер не бросать вместе с опавшими листьями в лицо пряди волос. ветер не слушается и воет с новой силой в сгорбившуюся под натиском снега спину. не должно же так быть, господи. сегодня он как обычно учил бы конспекты, и завтра тоже, и послезавтра, а на выходных они пошли бы в театр или кино, где олег незаметно положил бы ему руку на колено и тихим шепотом на ухо рассказывал как некоторые персоны бездарны, а другие — наоборот. из всей сферы творчества ему всегда нравились только кино и немного гаражная музыка. у метро снуют в разные стороны люди, поплотнее запахивающиеся в капюшоны, оказавшиеся под снегопадом невовремя в осеннем пальто. он один стоит, вжимая подошву в белую простынь асфальта и все не может поверить. это так не должно быть, не нужно чувствовать такое. созависимость, не иначе. он что без него и дня не проживет? сережа вздыхает, краем глаза улавливая морозный пар в смеси с запахом отвратного морриса. да. не проживет. не знает как жить, если всю жизнь держал его за руку. метро выпускает из своего жерла очередной поток. разумовский жмурится, силясь перенестись на первый курс во все ту же общагу с поблёклыми обоями, где на каждом миллиметре отпечатывалась смесь рыжих и чёрных волос. он идёт сбритый под единичку. это выглядит как первый приход чумы в ничего не подозревающий город. тянется болезненным смрадом по улицам, стучась в закрытые окна. тянет к горлу священный нож, чтобы окропить его жертвенной кровью. тянет руки к нему, приглашая в объятья. разумовский зарывается носом в его воротник, пахнущий костром и бензином вечно глохнущей пятёрки, на которую он копил весь первый курс. неделя без него бьется в виски привкусом ни с чем не смешанной водки. олег пропускает рыжие пряди сквозь пальцы, чувствует, как сережа тянется к нему за новым касанием и впервые за все время думает, что документы забирать было слишком поспешным решением. а с другой стороны, что ему ещё делать? тухнуть над бумажками пять лет ради орудия для убийства мух? как тапок, только картонный. «или тухнуть в могиле», — сказал ему сережа, когда впервые услышал об этом. он тогда обиделся. отвернулся к окну и демонстративно нацепил наушники. не разговаривали они целый вечер. злился разумовский ещё дольше. — ты уже собрал вещи? — нарочито спокойно тянет разумовский, отойдя на пару шагов, чтобы не было соблазна прижать его к себе ещё раз. или придать огню как злобного двойника никому не нужной войны. — ага, — олег его копирует, олег прячет руки в карманы, звенит мелочью в них и улыбается. — осталось последнее, с чем я хочу попрощаться, причём лучше прям всю эту ночь. прогуляемся по фонтанке? или к тебе может? сережа грустно улыбается. попрощаться. неужели все вот так? неужели детство закончилось? или снова вернулись эти чертовы восемь лет в дальнем углу общего зала детдома? — у меня завтра зачёт по философии, — задумчиво тянет он, собираясь с мыслями. они все летают вокруг, никак не желая сцепляться в привычный программный код. зачёт, сигареты, хочется выпить, холодно, собака, толпы людей. все вокруг движется намного быстрее, чем должно было. — пойдём ко мне, только купим выпить что-нибудь. но у меня бардак. — очень страшно, — олег закатывает глаза и, подхватив его под локоть, почти ведёт до ближайшего магазина. разумовский думает, что они не виделись неделю, а будто прошла целая вечность. значит, и у вечности есть свойство заканчиваться. у бесконечности всегда есть предел. своего он почти достиг. — вино? — спрашивает олег у магазина. — водки, — выдыхает сережа в ответ, внутренне почти не дыша. олег как-то грустно усмехается, но открывает перед ним дверь. в общагу они идут как обычно. разумовский через парадный, волков — через окно. сережа останавливается на лестнице до второго этажа, вцепившись в перилла, и натягивает на лицо улыбку. он что не справится? это что конец света? год — это же всего ничего. тем более он будет писать и телефонами дают пользоваться раз в неделю. почти как их встречи, ей богу. становится немного спокойней. поэтому он решительно открывает балконную дверь, впуская олега. защелкивает замок на входной и кидает куда-то в угол куртку бесформенным комом. олег тут же оказывается сзади, прижимая к себе. осматривает комнату: куча книг на столе, по всему полу пятна от краски и пара листов, в углу холсты, перекрытые уже несколько раз, а рядом цветная гора банок и тюбиков. — где твой сосед? — спрашивает в самое ухо, от чего разумовский дёргается. расслабляется в момент, когда переплетает пальцы с чужой ладонью у рёбер. — понятия не имею, — он усмехается. — заболел и куда-то съебался до конца этой недели. мне же лучше. — нам, — урчит уже в шею олег. и, отстранившись, достаёт из рюкзака прозрачную бутылку с кристальной жидкостью внутри. разумовский падает на кровать. поджимает колени к груди и опирается спиной на холодную стену, принимая многоразовый одноразовый пластиковый стаканчик, куда олег предусмотрительно долил сок. выпивает залпом. даже вроде как отпускает. — ты чего? — олег садится рядом, тыкается холодным носом в шею и, немного поёрзав, всё-таки устраивает подбородок на остром плече. — не хочу, чтобы ты уезжал, — разумовский пожимает плечами, от чего олегов нос ведёт по его шее неровную линию. чтобы убрать мурашки приходится снова тянуться за водкой. — все будет хорошо, не парься, — парень ровно садится и сжимает длинные пальцы в своих, пока сережа задумчиво болтает в стакане жидкость покачиванием сосуда. — я знаю, — и второй стакан летит внутрь залпом, обжигая горло и что-то в груди. чернильное сердце плещется в спирте открытой болящей раной. — тебе хватит, — олег забирает из рук парня пластик, ставя на стол. — эй! — разумовский резко вскидывает голову. олег немного плывет перед глазами, потому что водка на голодный желудок опасная смесь, но тут же становится чётким. единственным внятным пятном в этой маленькой комнате. — я что ребенок, чтобы за меня решать, когда я уже напился дедовского вина? олег, хватит уже, я... — успокойся. тихо и вкрадчиво, в миллиметре от его лица, слишком близко. олег ведёт ладонью по шее и выше, заставляет отлепить затылок от стены, чтобы запустить пальцы в длинные пряди. он рядом. и как теперь успокоиться? поцелуй, как будто они не виделись несколько лет. жадный и почти последний, чтобы повторить, а потом и вовсе забыть. разумовский тянет вверх его футболку с принтом какого-то металла, который он соглашался слушать только пьяным. теперь даже видеть не хочется. олег вжимает его в одеяло, топорщащееся на спине складками торопливого утра. ладонь оглаживает бедро, иногда зацепляясь за пояс узких джинсов, а сережа понимает, что ему и правда хватит. водки точно. олега — нет. он тут, он перебирает пальцами рёбра, украдкой касается губами шеи прямо под челюстью. разумовский судорожно вздыхает, тянет руку было сжать его волосы, но пальцы только болью пронзает побывавшая тут чуть раньше машинка. кажется, это второе отвратительное событие в его отъезде. первое — сам отъезд. «запомнить», — думает сережа, сжигаясь изнутри он ритмичных движений и тяжелого дыхания в шею. «запомни», — почти умоляет он себя, жмурясь, когда олег что-то говорит ему на ухо, будто боится, что откроет глаза и останется один в пустой промёрзлой комнате. «пожалуйста», — выдыхает он, догорая под ним последним походным костром, впиваясь ногтями в лопатки с напряженными мышцами, тянется ближе. и сам удивляется, что сказал это вслух. — что «пожалуйста»? — спрашивает олег куда-то в висок, опустившись на одеяло рядом. — «пожалуйста повтори»? сережа слабо улыбается. прижимается к его груди, а под ней громкий стук сердца и шелест перегоняемой крови. он горячий и рядом. он рядом. — это тоже, — выходит хрипло, приходится откашливаться. — прямо перед тем, как отпустить тебя на зачёт, — урчит под боком олег. — бля, сдвинься, одеялом накрою. сидеть в отдалении пока олег поправляет одеяло оказывается до ужаса холодно, поэтому сережа с готовностью ныряет в его объятья и совсем немного под сбившийся пух. последнее почти не волнует. не будь его, не расстроился бы. завтра ночью — точно, натягивая на себя все свитера, найденные в шкафу. но не сегодня. — я не знаю, как буду без тебя, — тихо шепчет разумовский ему в шею. олег смеётся. снова путает пальцы в волосах, того и гляди заплетет импровизированную косичку. — раньше же жил. — да, и это было ужасно. тепло тела рядом успокаивает. даёт силы жить и никогда не возвращаться в одинокое детство с вечными синяками. — ложись, — олег невесомо касается губами лба. — у тебя зачёт всё-таки. — плевать, пропущу разок, — разумовский жмурится, когда его прижимают к груди сильнее. — нет, — не терпящим возражений голосом вдруг говорит олег. — не пропустишь. безапелляционный. по, блять, военному. но не спится. в свете полной луны — воспитательница всегда говорила, что такая яркая к холоду — олег выглядит как исчезающий призрак. кажется, что стоит закрыть глаза, и все. его больше нет. разумовский осторожно касается его плеча. просто удостовериться, что это не сон. кожа соприкасается с собственными пальцами, топя их жаром чужого тела. нет, так невозможно. парень тихо встаёт. натягивает первый попавшийся свитер из кучи вещей в углу, тянется было в карман куртки за сигаретами, но одергивает руку. это на случай, когда его рядом не будет. чтобы осталась хотя бы часть, хотя бы этот запах. поэтому хватает со стола две бутылки — водку и сок. надо было взять что-то дешевле, денег все равно почти нет. а ведь еще нужно аккумулятор в мобиле заменить. чтобы смотреть на его фотки, не отрываясь на почти разряженный порт? точно нет. на балконе, ожидаемо, холодно. права была воспитательница, полная луна — к морозам. особенно если они внутри. сережа натягивает огромный свитер на колени и упирается в них щекой. водка неприятно оседает на языке, смешиваясь с ярким апельсиновым вкусом. такое себе сочетание. приторно и отвратительно. так же отвратительно даёт в голову. он с тихим вздохом опирается затылком о кирпичную кладку. стык выпивается прямо в голову. мысли текут предательски медленно, в отличие от водки в одно горло. правда очень отрывочно. одна яркая картинка сменяется другой не менее четкой. какие-то краски, подаренные акварельные карандаши, из-за чего он натурально расплакался, детдомовский душ с холодной водой, блеск ножниц в свете электрической лампы и первая упавшая на плитку прядь рыжих волос. ему тогда нужно было подстричься, потому что рыжая копна на голове постоянно путалась и лезла в глаза, а олег решил помочь. а дальше перевоз вещей в общежитие, первый купленный холст, переживший несколько перекрытий позднее, краски, книги, сине-фиолетовое пятно у олега на щеке, наблюдавшего за процессом со стороны и случайно попавшего под горячую кисть. левую руку опаляет жар, чувствуемый даже через свитер из секонда. сережа открывает глаза. олег сидит рядом, смотрит на него краем глаза, но головы не поворачивает. разумовский усмехается и, приложившись к бутылке, смотрит в окно. бледно-голубой свет чертит полосы между оконными рамами. — луна сегодня красивая, правда? — тихо спрашивает он. чувствует себя сжатой пружиной — одно движение, одно слово, одна просьба, олег, что угодно, только не исчезай. он лишь забирает бутылку и делает глоток. взбалтывает сок, чтобы смешать незаурядный коктейль изнутри. надо бы побыстрее, чтобы не почувствовать водку. не надо ему вообще пить в эту ночь, если честно. у него завтра важное утро. почти как в пионерский лагерь, чтоб тебя. — я бы умер за нее, — задумчиво отвечает олег. теперь его губы тоже приторно сладкие, мешающиеся со спиртом и каким-то дешевым табаком. сережа отстраняется. кладёт голову ему на плечо и прикрывает глаза, когда пальцы привычно перебирают его тусклые в лунном свете волосы. — обещай, что будешь писать, — водка тянет долго говорить о любви и страданиях. выходит только профдеформация фанатика искусства в виде метафоры. — обещаю, — олег касается губами макушки. — и всегда буду рядом.

***

первое, что делает сергей при входе в офис, — падает на диван. он устал, он измотан, он, если по-русски, заебался ужасно. так и тянет кинуть рубашку в угол комом и заснуть прямо тут. экран прямо напротив загорается неестественно белым, обжигая глаза даже через закрытые веки. черт бы его побрал в момент, когда он создавал этот интерфейс. придумал бы что-то получше. динозавра там, котика, а не… — сергей, — механически радостно окликает его марго. — вам пришло письмо, проверьте почту. — это так срочно? — разумовский приоткрывает один глаз. с экрана на него смотрит улыбающаяся мордашка, которая тут же энергично кивает. — судя по теме, оно из армии. сергей чуть не падает с дивана, когда слышит ее. как в тумане добирается до стола и открывает личную почту. больше двух месяцев тишины, наконец-то, наконец-то хоть что-то хорошее. от экрана он отскакивает, как от чумы, как когда впервые увидел его без привычных чёрных волос. в ещё большем тумане достаёт из бара первую попавшуюся бутылку. выходит вино. за панорамным окном разливается бледно-жёлтая луна, освещающая ночной петербург. тянется бликами до проезжающих машин, чтобы потом снова подняться к своему облачному небу. «приносим свои искренние соболезнования». сергей делает большой глоток. а за ним чувствует едкое осознание: он больше не рядом.