Все лучшее в тебе

Волчок за дверью — слышен запах сигарет. Что еще скрывается по ту сторону каменного мешка? От двери до окна — три размашистых шага, от одной стены до другой — восемь. Холодно, но не сыро. Когда ложишься на тонкое одеяло, то камни просчитываются, как ребра на твоем исхудавшем теле. Волчок приносит еду, но ты не можешь ее в себя запихнуть. Пьешь воду. Собираешь себя по деталям. Ты — рассыпавшийся паззл. Ты — брызнувшие во все стороны осколки упавшей на пол хрустальной вазы. Ты едва помнишь, кто ты. ...ты — Сергей. В тебе больше нет птиц, в тебе больше нет сил, и борьба твоя закончилась. В тебе больше нет бога, в тебе нет власти, ты пуст и оголен. Ты — тот мальчик, который рыдал в углу от одиночества и грубых слов других детей. Ты — тот, кого однажды защитил Олег. В пятом классе. Он дрался насмерть, и его оттаскивали воспитатели. С тех пор одноклассники обходили тебя стороной, только иногда обзывали девчонкой. Девчонка — самое доброе, чем они бросали в тебя. Потом ты их поколотил, чтобы получить одобрение Олега, чтобы доказать, что ты многому от него научился, и тебе понравилось, как блестит кровь на сбитых костяшках. Перебираешь, нанизываешь воспоминания, украшаешь ими свою голову, словно венком. Собираешь себя заново. Пытаешься разделять: соцсеть создал ты, первое убийство совершил \он\, пожертвовал деньги детскому дому — ты, а \он\... Он, твоя птица, твое проклятие, твоя душа и твоя головная боль, ворон, которого ты не смог приручить, который исклевал твое сердце. Ворон разрядил пистолет в Олега. Ворон убил всех его людей. Олег считал их друзьями? Подельниками? Птица не спрашивала. Ей было плевать. Ты не можешь ее ненавидеть, но ты счастлив, что ее больше нет. Скребешься в дверь. Просишь: — Олег, выпусти. Я не причиню больше… Зла? Как пусто и драматично. Боли? Нельзя зарекаться. Я не причиню тебе ничего плохого и не дам ничего хорошего, оставь меня в каменном мешке навсегда, пусть я умру здесь; не трогай меня, Волчок, сделай мне больно, мне это нужно, обними меня, и я растекусь, растаю, как Снегурочка. Во мне осталось лишь самое худшее. Через решетки — окон нет — просачивается свежесть, рядом вода — скорее всего, море, воздух йодированный. Едва ли море — Черное; Олег увез тебя подальше из России. Вот последнее четкое воспоминание: одиночная камера, люди в форме спецслужб Европы, дни как в тумане, тебя пичкают одной инъекцией за другой, ты был бы одурманен всю жизнь — короткую жизнь до электрического стула, — если бы тебя не похитили. Если бы черное и вязкое, как деготь, божество в Сибири не предложило тебе покоя. Но и оно не спасло тебя от врагов, и тогда Олег по злой прихоти слепой судьбы, ничуть не научившей его самосохранению, вновь защитил тебя, иначе ты опять оказался бы в Италии, Франции, Германии, Англии — где угодно, но неизменно в камере смертника. Все это пустое. До самого важного воспоминания надо добраться, пробурить тоннель до самого центра Земли, до того дня, который ты решил забыть, а птица помогла тебе в этом. Но все равно — выстрелы-то ты помнишь. Скажи, Волчок, а ты понимаешь, что в тебя стрелял не я? Что ты выполнял приказы — не мои? Я боролся с птицей, но верил, что ее желания — мои собственные, а теперь уже не знаю. Может, и не сражался с ней никогда. Доверять себе больше не приходится. Олега подолгу нет, а когда он возвращается, то курит перед твоей клеткой. Никогда не заговаривает. Не отвечает. Он бросает на пол еду, как собаке, и ты успеваешь за секунду насмотреться в омуты его темных глаз. Его руки по локоть в смерти, он не знает жизни без запаха пороха и крови, но он — нормальный человек. Ты так долго вращался среди людей в мегаполисе, но ты — самый сумасшедший из всех, кто жил в последние годы на планете. Сворачиваешься на тонком одеяле в клубок и продолжаешь собирать воспоминания, уже не зная, где твои заслуги, а где — птица постаралась. Если бы только Олег заговорил. Если бы он помог понять. Пару раз губы его дергаются, словно он хочет что-то сказать, но не может первым выдавить ни слова. Это предсказуемо. Все хорошее в своей жизни разрушил ты сам, тебе и склеивать обратно. Набравшись сил, ты садишься рядом с дверью, прислоняешься к стене. Зябко. Бегут мурашки по позвоночнику. Ты произносишь, вдыхая запах сигаретного дыма: — Это не я в тебя стрелял. Волк, не я. Тот, кто… его больше нет. Он ушел навсегда. Здесь только я. А я не стрелял, я бы никогда в тебя не выстрелил, меня ни разу не было в те месяцы… Ты врешь. Ты пробуждался порой ночью, распятый своими кошмарами, и покрывался холодным потом. Ты осознавал, что происходит. Тебе бы встать, отменить все, освободить людей, пока птица не очнулась, не запустила в тебя свои когти. Но вместо этого ты тратил драгоценные минуты ясности, чтобы упереть тяжелый взгляд в Олега, охраняющего твой сон. Ты добился лишь того, что в самый решающий момент птица перехватила контроль над тобой, и ты забыл самое важное. Но все равно порой открываешь глаза и видишь белое лицо Олега и море крови, расползающееся вокруг его тела. Шевелишь губами, свободный от чужой воли на миг, чтобы попросить помощи для него, а тебе между лопаток давит колено полицейского, и руки твои заковывают в наручники. Ты добавляешь еще одно воспоминание, но не знаешь, настоящее оно или ты его выдумал: Олег целует тебя в первый и последний раз перед тем, как уйти на два года в армию; ты ждешь его, пишешь письма, которые остаются без ответа; погружаешься в учебу, задумываешься о создании “Вместе”, а потом оказывается, что Олег подписал контракт и улетел в горячую точку. Ты больше не ждешь, ты путаешься в связях, прогоняешь людей из своей постели. Не понимаешь, зачем был тот поцелуй, если у него нет и не будет продолжения. Злишься. А потом просто сталкиваешься с Олегом в Петербурге — он сам находит тебя. И вы болтаете запросто, словно не было нескольких лет разлуки; вы словно вернулись в детство; вы будто слоняетесь по городу после школы. На этот раз ты, пьяный, тянешься к нему губами. Он — трезвый. Широкоплечий. Гладко выбритый. Ты целуешь его, чтобы понять, зачем он это сделал вечность назад. Ответ на поверхности, но вы притворяетесь, что ни о чем не догадываетесь. Прячешь лицо в изгибе его плеча, пока он обнимает тебя и гладит по затылку, и даже говорит что-то утешающее, что-то вроде — ну, ну, Серый, ты что-то расклеился. Быть может, он еще тогда понял, что ты начал распадаться. А когда об этом узнал ты сам? Едва ли когда сможешь найти ответ в истерзанном разуме. Олега продырявила пара пуль, тебя изрешетил целый мир. Вскоре после быстрого и, как оказалось, никому не нужного поцелуя Олег улетел — снова. Ему опять предложили контракт. Ему платили за спасение жизней, а ты сеял смерть, не приходя в сознание, и тратил на нее сотни тысяч. Миллионы. Собирал последователей. Горел. И тебя не оставалось, ты лишь иногда приходил в сознание, но птица вновь сталкивала тебя с пятна света в непроглядную тьму. И это птица догадалась позвать Олега на помощь, когда вы загремели за решетку. Это птица пользовалась Олегом и хотела убить его. Кого же спасал Олег из Сибири? И зачем? Он снова приносит тебе еду, и ты спрашиваешь, в какой вы стране. — Это Адриатика за окном? — предполагаешь ты, поднимаясь с тонкого матраса к Олегу навстречу. — Или Средиземное? Сколько дней мы здесь, Волк? Я безобиден. Разве я еще не прошел проверку? Ты гордишься собой: собрал такую длинную, правильную фразу. Видимо, ты выздоравливаешь. Шаг за шагом пересекаешь камеру. Босые ноги превратились в ледышки — сегодня северный ветер задувает между решеток. Олег задерживается в проеме двери чуть дольше обычного. Без плаща, серая футболка обтягивает грудь. Вас разделяет всего-то два шага. Он хмурится и молча смотрит на тебя. Ладонь его лежит на рукояти пистолета — кобура на крепком бедре. Ты скучаешь по нему, хотя чувствуешь его присутствие почти каждый вечер. Ты умоляешь: — Скажи хоть слово. Я начинаю опасаться, что ты — еще одна моя личность, а я — в ловушке, и клетка эта — мне мерещится. Он наконец кривит губы в усмешке. — Поверь, я не твоя личность, Сергей. Он запирает дверь. Ты сжимаешься в комок у стены, раз за разом проигрывая его голос в голове. Вдруг остро, до боли вспоминаешь, как он звал тебя Серый и проводил ладонью по спине между лопаток. Глубоко дышишь. Ты нестабилен, да, но пытаешься сдержаться. Перемалываешь свое сердце, алчешь его взгляда и прикосновения. Ты словно впервые встретил его после нескольких лет разлуки. По сути, так и есть — когда он вытащил тебя из тюрьмы, а ты увез его в Венецию, ты едва приходил в сознание. Ты и не видел его почти за желтой оптикой птицы. На следующее утро, когда Олег приносит еду снова, ты сидишь перед дверью по-турецки и, подняв голову, просишь: — Принеси мне пятилитровку воды. И я больше не буду мочиться в дыру в полу. Олег оценивающе смотрит на тебя. Ты сосредоточен, ты сдержан, ты почти нормален. Ты будешь стоять до конца за свое право жить по-человечески — даже после всего, что натворил. — Ладно, Серый. Но есть пара условий. Ты готов согласиться на все сразу же. Только бы выйти из клетки. * Олег присматривается к нему. Узнает каждое движение, его пальцы, скользящие по волосам. Серого словно отбросило в детство, растерял всю уверенность, опасливо оглядывается, когда выходит из клетки. Олег держит его в поле зрения, хотя понимает, что тот сейчас не опасен. Он никогда и не считал, что Серый может причинить ему вред, был уверен, что отобьет любую атаку. Так оно и было, когда он учил Серого драться. Тот ни разу не превзошел учителя. Олег машинально дотрагивается до шеи. Голос так и не восстановился. Никогда, наверное, не восстановится. Но ему и говорить больше не с кем. Серый идет по коридору, касается ладонью стен. Вдруг останавливается, оборачивается и говорит в очередной раз: — Прости. Олег едва сдерживается, чтобы не замахнуться, а Серый, вытаращившись больными глазами, ждет. Может, даже хочет, чтобы Олег ему врезал. Понимает ли, что Олег никогда не сможет? Он выдыхает и говорит: — Иди. Поникнув, Серый подчиняется. Тюремная роба висит на нем мешком. Шевелится в сердце жалость. Олег едва не свихнулся, пока искал его. Как только восстановился достаточно, чтобы взять в руки телефон, принялся разыскивать хоть какую-то информацию. А потом стал думать, как подступиться к воронке в Сибири. Он старался не размышлять об этом — древний артефакт, оборотни, пограничное и запредельное. Не понимал до конца, что произошло. Знал только, что Серого снова использовали, и голова его чудом не взорвалась. Он сильный, с ноющей нежностью думает Олег. И все же теперь он сломлен. Не сразу поймешь теперь, он с тобой разговаривает или его личности — сколько их? Хотелось бы верить, что одна, но Олег не уверен, что заново научится вслепую доверять каждому слову Серого. Он ищет в себе ненависть за пять пуль, гнев за клиническую смерть, жажду отомстить за дрожащие при попытке прицелиться руки. Но смотрит на тусклые волосы Серого, скованные, совсем не его движения и ощущает лишь бесконечную усталость. Он перестал понимать его еще годы назад. Жаль, что не успел вытащить Серого еще до Сибири. Зато Олег достаточно узнал из досье, переведенного для него с английского подружкой из прошлой жизни. Другую личность Серого звали Птицей. Стоило бы догадаться. — Стой, — говорит Олег, и Серый послушно замирает. — Направо — твоя комната. Налево — санузел. Увижу, что пошел куда-то еще — пеняй на себя. Он рассчитывал, что выпустит Серого позже. Что он будет бесноваться и требовать свободы. А он едва слышно дышал под дверью, пока Олег курил рядом. Не замечая глазка камеры под потолком, разговаривал сам с собой и водил в воздухе рукой, словно пролистывая слайды на невидимом мониторе. Первые пару дней, пока еще не вымылись из крови транквилизаторы, его сковывала заторможенность. Он останавливался у решеток на окнах, но ни разу не догадался проверить их на прочность. Из чего Олег заключил, что это все еще не тот наглый рыжий лис, за которым он хвостом таскался со школы. Его Сергей Разумовский стал бы искать выход из клетки, лапу бы себе отгрыз, только бы выбраться. А этот… этот слишком долго приходил в себя. Но раз он снова стал говорить, чего-то требовать — это хороший знак. Или это еще одна Птица. Больше нельзя к нему спиной поворачиваться. Серый кладет ладонь на ручку двери в ванную. Длинные пальцы подрагивают. Волосы, когда-то огнем горевшие, потускнели, спутались, стекают по спине почти до лопаток. Накатывает непрошенное чувство, и Олег пытается задавить его в зародыше, но оно растет и крепнет, оно всегда жило в нем и будет жить. Проклятая преданность Сергею Разумовскому, гениальному, болтливому, эксцентричному, сводит его с ума не хуже второй, третьей, десятой личности. — Как ты выжил? Что с твоим голосом? — спрашивает Серый. — В коридоре будешь болтаться — отправлю обратно в клетку, — отвечает Олег. Серый все понимает. Он шагает в ванную комнату и опять говорит, не глядя в глаза: — Прости, Олег. * Ты встаешь под душ впервые за долгое время и топишь себя в горячей воде. Закрываешь глаза. Голос Олега, тихий, сипящий, в твоей голове. Его почти беззвучные шаги. Запах сигарет. Он мог бы свернуть тебе шею, а ты бы даже не заметил, как он подошел к тебе. Странно. Он не ударил. Но хотел. Ты точно знаешь, что он остановил себя за миг до того, как выбросить кулак вперед. Как же он тебя должен ненавидеть. В двух углах ванной комнаты — камеры. Он может наблюдать за тобой. Ты поднимаешь к одной лицо, убираешь мокрые волосы со лба. Если он смотрит на тебя, то вы будто глядите друг другу в глаза. Камера безжизненна. Ты опускаешь взгляд. На полочке стоят маленькие баночки с шампунем, гелем, лежит мыло. Ванная небольшая. Это не отель, не военная база. Скорее всего, кто-то из бесконечных знакомых и коллег Олега разрешил ему ненадолго занять это место. Скорее всего, он однажды спас важного и богатого человека, и тот остался благодарен ему на всю жизнь, вот и пустил с беглым преступником в один из своих домов. Ты переступаешь через бортик ванной на белый коврик, лежащий на теплом полу, встряхиваешь головой, и брызги летят во все стороны. Попадают на зеркало над раковиной. Ты опасаешься смотреть на него. Боишься увидеть, что за плечом стоит птица и пожирает тебя желтыми глазами, скалится и ждет момента, чтобы запустить когти тебе прямо в сердце. Трогаешь свое лицо — колючее, отрастает противная рыжая борода. А бритвы нет. Этому ты не удивлен. Олег больше тебе не доверяет. Никогда, возможно, не будет. …То, что ты спишь теперь в кровати, ничего не меняет. Дни идут один за другим. В окно видно море, отвесные скалы, и ты гадаешь, как велик замок, в котором заточил тебя, словно Рапунцель, Олег. Он не разговаривает с тобой, не смотрит на тебя, становится ясно: ему достаточно изображений с камер. В спальне их четыре. Тебе не укрыться. Ты и не пытаешься. Спишь по девять часов, стараешься съедать все, что приносит Олег. Воду, сухие бутерброды, иногда — заваренное из порошка пюре. Этого достаточно, но приходят воспоминания: Олег, два часа торчащий на кухне, чтобы приготовить для тебя суп. Ты ешь его, не ощущая вкуса, и таращишься в монитор, а он недовольно сопит. Это было уже после первого поцелуя. Он дембельнулся. Он приехал к тебе в общагу. Он готовил для тебя на убогой кухне, он баловал тебя, но тебе нужно было сдать сессию лучше всех, и как бы ты ни мечтал прижаться к нему и провести весь день, не отпуская из объятий, позволить себе этого не мог. А он будто и не хотел. Он, кажется, был счастлив предаваться кулинарным экспериментам. Продолжалось это дня четыре, не больше. Ты, видимо, прослушал, когда он говорил, что вернулся к тебе ненадолго, и не дорожил временем. Это ты помнишь хорошо. А выстрелы, за которые Олегу стоило бы убить тебя, — едва-едва. Птица спрятала их. Утащила с собой в бездну. Ты не прощаешь ей это — ты почти благодарен. День сменяет ночь. Ты лежишь под одеялом и смотришь в потолок. Ноют мышцы — но ты смог снова начать отжиматься. Лучше бы побегать. Выйти из замка и пробежаться по саду, вокруг ведь должен быть сад? Ты видишь лишь скалы и волны, разбивающиеся о них, но по другую сторону, куда не выходят окна, наверняка растут цветы и деревья. На окне решетки, чтобы ты не выбрался, но ты и не хочешь. Смутно ощущаешь, как бежит по жилам кровь. Утром находишь в секретере ручку и несколько листов белой бумаги. Проводишь линии — плавные изгибы тела без вторичных признаков, обезличенные силуэты. Это успокаивает. Покрываешь ими целую страницу, фигуры перекрывают друг друга, а когда на миг прикрываешь глаза, то обнаруживаешь, что скомкал всю бумагу и бросил на пол. Ты не рисовал так давно. Пальцы скучают по податливости глины, по неприступности мрамора. Когда терзала птица, ты почти и не вспоминал, что способен созидать, а не только разрушать. Когда лицо обрастает до неприличия, просишь Олега: — Принеси бритву. Он застывает в проеме двери с очередным подносом — вода и булка. Ты ненавидишь булки, но не просишь сменить меню. Догадываешься, что сервисов по доставке продуктов в замок нет. А уходить и оставлять тебя одного Олег не хочет. Он хмурится, и ты изучаешь мимику его лица. Складку между бровей. Тонкие губы. Ты почти помнишь, какие они на вкус. — Нет, — наконец говорит он и опускает поднос на стол. Замечает скомканную бумагу на полу, морщится. — Я уберу, — обещаешь ты. Зовешь: — Олег, — и дотрагиваешься до его запястья. Он отступает на шаг, увеличивая между вами расстояние. — Я ударю тебя, если… — Ударь, — просишь ты одними губами. Ударь, если тебе станет легче, добавляешь про себя. Он глубоко дышит. Ты хочешь упростить ему задачу и протягиваешь к нему руку, шагаешь вперед. Он вскидывает ладонь, словно собирается дать ее ребром тебе по шее. — Отойди. Я не шучу, — сипло говорит он. Ты приближаешься к нему еще на полшага. Уже можешь дотронуться, а он все никак не реализует свою угрозу. Даже теперь не можешь врезать мне, Волк? Это неизменно. Однажды ты защитил меня, и никогда больше не обидишь. А стоило бы. То, что я не помню, как убил тебя, то, что во мне нет смелости спросить об этом, не освобождает от тяжкого груза вины. — Пожалуйста, Олег, мне очень неприятно… вот это, — ты раздраженно дергаешь себя за торчащие на подбородке волосы. — Бритву, триммер… что угодно. Ты можешь ударить, — замечаешь, словно между вами не искрит его борьба с самим собой. — У тебя есть на это полное право. Он, мотнув головой, пятится к двери. Он никогда не унизит тебя ни пощечиной, ни ударом. Тебе почти жаль. * Черно-белое изображение на мониторе равнодушно передает, как Серый, послонявшись по комнате, запускает руки в волосы. Пытается заплести косу, но мягкие пряди выскальзывают. Нужна резинка, чтобы забрать их в хвост. Борода на Сером действительно выглядит глупо. Он ведь не замечает, как именно говорит. Скорее всего, думает, что Олега отпугивает его близость, а не слова. И все-таки — может ли это быть Птица? Похоже на Серого. Но если он умен, то и другие его личности тоже не дураки. Могут прикинуться им. У Олега мозги кипят от попыток понять, кто же перед ним. Вот бы добраться до того психиатра — Вениамин Рубинштейн, Олег сразу запомнил его имя, — и допросить с пристрастием. Олег смотрит на монитор. Серый садится на край постели и безо всякого энтузиазма жует булку. Так и хочется сказать ему: мне они тоже надоели, Сереж. Да только не было времени сгонять в супермаркет за нормальной едой. Серый хорошо себя ведет. Неделя уже прошла, как он перемещается между ванной и спальней и ничего не требует. Сел было рисовать, но скомкал все листы и выбросил в окно. Олег прокручивал записи камер, пытаясь разглядеть рисунки. Если бы там снова была Птица, то он бы, наверное, бросил все. Но Серый рисовал лишь силуэты с мягкими изгибами бедер. Перебирая корешки книг хозяина замка, Серый вытаскивает одну. Читает на английском. Олег ему почти завидует. Он смог научиться разговорному, но все равно не до конца понимает, что ему говорят. Ему, как псу, ясны лишь простые команды: пойди, сделай, пригнись, стреляй. А Серый владеет языком, наверное, в совершенстве. Ладно. Он заслужил право на стрижку и бритье. В конце концов, никто не собирается давать ему в руки опасную бритву. А если Птица взбрыкнет, то… Олег отгоняет от себя эту мысль. Мысль о том, что сработают рефлексы, и бритва порежет тонкую кожу на горле Серого. К вечеру Олег заходит без стука к Серому — знает, что тот лежит в кровати с книгой. Молча показывает одноразовый станок с тремя лезвиями. Серый, тут же сев, откладывает книгу. — Брить тебя буду я. Твердости рук, как раньше, у меня больше нет. Поэтому не вздумай дергаться. — Как скажешь, — покладисто отвечает Серый. — Мы обратимся в статую, каменное изваяние… Что-то не так? Олег опять дергается от этого “мы”. Думает, что стоило бы связать руки Серому. Господи, он притащил его в этот замок, сам не зная зачем, не имея ни малейшего понятия, что будет делать; все, что горело в его голове, — желание посмотреть ему в лицо. Если кто и имеет право судить Серого — то лишь Олег. Но теперь, глядя в васильковые глаза, он не представляет, что должен сделать. Серый, не дождавшись его ответа, снимает синий махровый халат и остается в белой футболке и просторных трусах — он такие не любит, ему подавай неудобные и красивые, но подобных в замке не водится. — Ты не рассказал нам, что произошло, — осторожно говорит Серый. Он проходит мимо Олега в ванную. Почти сталкивается плечами. Нервно втягивает ноздрями воздух — чувствителен к запаху сигарет, хотя Олег курить почти бросил. — А он не помнит почти ничего из… В общем, это все смутно. Что с твоим голосом? — вновь спрашивает он. — Ты серьезно не помнишь? Садись. Серый опускается на крышку унитаза и закрывает глаза. Подрагивают ресницы. Олег смотрит на него. Выглядит куда лучше, чем полторы недели назад. Олег включает воду в раковине, ополаскивает руки. В шкафчике есть пена для бритья — он поставил ее на автомате, словно готовил комнату для приятеля, а не единственного друга, который его почти убил. Дотронуться сейчас до Серого — что-то на грани фантастики. А ведь им всегда было просто касаться друг друга. В детстве, когда Олег впервые учил его драться, то легко отбивал удары Серого, хватал его за руки, иногда, заигравшись, подхватывал и бросал на маты в пустом спортивном зале под его заливистый смех. Никогда не мог отказать себе в удовольствии положить ладонь между его лопаток, когда подходил сзади и заглядывал в книгу или тетрадь, над которой склонялся Серый. Однажды даже поцеловал — ничего другого не оставалось. Он знал, что они расстанутся на два года, что в универе он уже точно не восстановится. Серый грустил и почти ничего не говорил, и тогда Олег обнял его. Правильных слов не было. Он долго не решался, а потом просто положил ладонь на лицо и дотронулся до его сухих от мороза губ своими. Это был долгий и нужный им обоим поцелуй, за которым не последовало ровным счетом ничего. Смешно было бы после этого угрюмо спрашивать, дождется ли его Серый из армии — Олегу этого и не нужно было, он и так знал, что Серый его встретит на перроне, если будет необходимость. Классифицировать их отношения — какая глупость. И он уехал. Он выдавливает пену себе на ладони. Серый все еще сидит с закрытыми глазами. Упрощает Олегу задачу — его взгляд бы отвлекал. Олег никак не может снова дотронуться до Серого. Он все еще не уверен, что перед ним не Птица. Он хотел бы сказать, что всегда узнает своего друга, но жизнь показала, что он не отличит его от другой личности, что бы Серый ни приказал ему. Нужно было догадаться, что с Серым что-то не так, раз он строит из себя мегаломаньяка, похищает людей и играет в Мориарти, но Олег слишком привык доверять ему во всем. Ладно. Надо просто решиться. В конце концов, он же смог заговорить, пока Серый зовет себя “мы”, а порой и вовсе в третьем лице. Теперь, пока он молчит, надо просто сбрить лишние волосы с его лица. Мелочь, одолжение, которое может оказать ему Олег. Он выдыхает и кладет ладони на щеки Серого. Тот вдруг открывает глаза. Смотрит на Олега. Зрачки его расширены почти на всю радужку. Он словно хочет что-то сказать. Олег размазывает пену по его щекам, подбородку, проводит указательным пальцем по носогубному треугольнику. Серый все глядит на него. Кожа его гладкая. Кончиками пальцев Олег касается его скул и тихо произносит: — Не смотри на меня. — Он не может перестать, не может на тебя наглядеться, — шелестит Серый, и Олег почти точно уверен, что перед ним он, настоящий, пусть даже и путается в местоимениях. — Олег, прошу тебя, подожди, оставь… Он дотрагивается до запястий Олега. Ладони его так и лежат на лице Серого. Пена на подбородке, щеках, даже там, где нет растительности; словно все это бритье — просто повод коснуться друг друга. Серый прижимает его руки к своим скулам и смотрит в глаза. — Спасибо, — говорит он. — Мы… — Прекрати, — не выдерживает Олег. Серый медленно убирает руки. Кладет их на колени. Не это, думает Олег. Ты мог хоть вечность держать мои запястья, чтобы я касался твоего лица. Но хватит говорить “мы”, словно в твоей голове есть еще кто-то. — Кто позвал меня на помощь? — спрашивает Олег и берет бритву. — Ты или Птица? — Он. Олег проводит станком по его щеке. Придерживает кончиками пальцев подбородок. Усилием воли давит тремор рук. Злится на себя: не догадался положить ему на колени полотенце, не прикрыл футболку. Рыжеватые слипшиеся волосы падают вниз. Серый вздрагивает. “Он” — кто? Как теперь разобраться в той каше, что у него в голове? Серый молчит, Олег больше не задает вопросов. Он сосредоточился на лице Серого. Привык, что оно почти всегда гладко выбрито. Щетина отрастает у него медленно, не то что у Олега. Только во время сессии, когда Олег неожиданно нагрянул к нему после дембеля, Серый немного зарос. Выглядел так паршиво, что Олег начал молча готовить ему еду, боясь, что от стресса и недоедания Серый откинется. Он проводит бритвой по щекам Серого, осторожно скользит по изгибу челюсти. Серый действительно застыл, как каменное изваяние. Олег чуть приподнимает его подбородок. С ним легко. Ни единого пореза, хотя Олег сомневался, что сможет сладить с дрожащими руками. Нет, тремор не такой уж сильный, но вряд ли после клинической смерти и долгого периода восстановления он сможет снова попадать в яблочко. Его до сих пор задевает, что он уже никогда не вернется к прежней физической форме. Врачи в один голос твердили, что на восстановление уйдут годы, а он упрямо выходил из палаты сначала в сопровождении медсестер, а потом и один, и удивлял врача-реабилитолога своей несгибаемой волей. Через пот и боль тренировал тело. Серый не представляет ада, через который прошел благодаря ему Олег. Никогда не поймет. Сделав последнее движение — лезвия скользят по шее, и Серый сглатывает, — Олег стряхивает станок в раковину, смывает с него пену. Сначала хочет бросить в мусорное ведро, но останавливается: нельзя, иначе Серый может его вытащить. Надо забрать с собой. Олег произносит: — Доволен? — Да. Спасибо. Голос Серого почти такой же тихий, как теперь у Олега. Отступив на шаг назад, Олег пускает Серого к раковине. Тот, наклонившись, умывается, стряхивает пену и волосы с футболки, с коленей. У Олега жмет в груди от желания протянуть руку и положить ладонь ему между лопаток. Пять пуль, напоминает себе Олег. Ловит себя на том, что не злится. Обида еще то и дело вспыхивает в нем, колет иголками под кожей, но ворох “прости” и путаных попыток Серого объяснить, что он был не в себе, притупляют ноющую боль. Серый выпрямляется и смотрит на Олега через отражение в зеркале. Не глядя снимает полотенце, промакивает лицо. Все-таки крошечный порез есть — один, на изгибе челюсти. — Это пугает, — вдруг говорит Серый. — С ним мы так же смотрели друг на друга. Он был за моим плечом. Или я — за его. — А теперь? — спрашивает Олег. Ему становится не по себе. — Он больше не знает. Олегу хочется выругаться. Он делает глубокий вдох. — Повтори. — Мы больше не знаем. — Повтори нормально. Я — больше — не знаю. — Разве я не так сказал? — чуть раздраженно произносит Серый. Точно. Он не понимает, что говорит. Он все еще не в себе. * Ты дотрагиваешься до своего лица — так, как дотрагивался он. Проводишь по гладкому подбородку. Приятно. А ему было так же приятно трогать тебя? Ты знаешь почти наверняка. Иначе бы он не позволил тебе прижать его руки к лицу. Ты бы дорого отдал, чтобы он просто держал сейчас твое лицо в своих ладонях, тревожа въевшимся в кожу табачным запахом. Это бы даже помогло вспомнить все события тех злосчастных недель в Венеции. Перекрыть застрявшую в мозгу картинку-вспышку: он лежит в луже собственной крови. В тот момент ты почему-то понимал, что ошейник не взорвался, хотя птица не отдавала тебе контроль ни на секунду. Видимо, событие такой важности не могло остаться в стороне. Зато все, что после, остается в темноте. Ты восстанавливаешь логическую цепочку: пистолет в той комнате был только у тебя. Из пленников остались в живых девушки. Ты понимаешь, что по правилам игры выстрелил в Олега. Не ты. Птица. Впрочем, теперь это не имеет значения. Олег видел, как стрелял ты, вот и все. Ты виноват. Нужно было давным-давно обратиться за помощью, когда птица захватывала тебя ненадолго, на минуты и часы. А вместо этого ты отдался ей целиком. Она откусила часть тебя и забрала навсегда, а что от тебя осталось — предстоит выяснить. Поднимаешь лицо к камере. Ты смотришь, Волк? Наверняка. А пишет ли она звук? Вряд ли. Кто бы мог поверить, что вечность такова: ты заперт между двумя комнатами, а Олег прикован к мониторам, чтобы следить за тобой. Скоро ему надоест. Если бы он мог усидеть на месте, то не мотался бы по Востоку с автоматом наперевес. Впрочем, раз ты хотел, чтобы он остался с тобой, то мог бы предложить ему работу. Придумать занятие. Он мог бы стать твоим телохранителем. Главой службы охраны “Вместе”. Кем угодно. Только, когда ты научился создавать рабочие места, в твоей голове уже был старый приятель, и Олега он не хотел подпускать. Тогда птица еще боялась, что стоит появиться настоящему, не выдуманному другу, — и ей снова придется подвинуться и исчезнуть. Потому что ты перестанешь ощущать себя беспомощным в этой борьбе — совсем как в детстве, когда Олег стоял рядом, и у тебя за спиной вырастали крылья — не такие черные и тяжелые, которыми до него тебя пыталась защитить птица. Почему так вышло, что птица стала сильнее тебя? А может, она всегда была сильнее? Снова берешь книгу. На этот раз — Томас Манн. От чтения начинает тошнить. Пока ты наедине с собой, ты сходишь с ума. Тебе необходимо общество. Общество одного человека. Все еще будоражат его прикосновения. Он хотел касаться тебя, иначе не положил бы скользкие от пены руки на лицо так, словно собирался притянуть для поцелуя. Мог бы и вовсе сказать тебе делать все самому, а потом взмахнуть пару раз станком — и… Бритвенный станок. Ты таращишься в книгу и забываешь перелистывать страницы. Бритва. Безопасные лезвия. Что, если выломать их из пластмассы? Можно попробовать. Тогда у тебя будет подобие оружия, которым… Ты захлопываешь книгу, спускаешь ноги с кровати. Вытираешь испарину со лба. Помнишь, как легко было сеять смерть? Огнем, пулями. Кого ты собрался резать бритвой? Не Олега. Не себя. Кого? Почему так сладко будоражит мысль о том, как лезвие входит в мягкое тело, рассекает мышцы? Ты знаешь ответ. Нервно. Не по себе. Это не птица, это ты думаешь о том, какую власть дает возможность убийства. И тебе с этим жить. ...Олег ограничивает ваши встречи двумя появлениями в день. Утром он приносит еду и воду, иногда — растворимый кофе; днем, после полудня — что-то более сытное. Иногда фрукты. Ты встречаешь его сегодня в планке — проверяешь, насколько тело снова готово тебе подчиняться. Когда-то ты таскал на себе тяжелый костюм и убегал от полицейских, когда-то ты мог сражаться с Громом (хочешь забыть его имя, хочешь забыть, ты прав и не прав), а теперь отсчитываешь секунды мышечного напряжения, и капли пота с твоего лба падают на пол. Олег заходит, как всегда, без стука. Ты исподлобья смотришь на него, кривишь рот в улыбке. Руки дрожат, дрожь переходит на все тело. Олег оставляет еду, но не уходит, остается смотреть, сколько еще ты выдержишь. Считаешь про себя: восемь, девять, сорок… один, два, три… ровно дышишь. Это третий круг чисел — а значит, почти три минуты. Неплохой результат для человека, который еще недавно был вместилищем для кого угодно, только не для собственного сознания. Досчитав до шестидесяти в третий раз, ты рушишься на пол. Переворачиваешься на спину. Вытираешь пот со лба предплечьем. Улыбаешься, зная, что Олег смотрит. — Давай, кто дольше? — предлагаешь ты. Запах курева становится ближе. Раньше он так часто не курил. Олег появляется в поле твоего зрения и присаживается рядом на корточки. Кладет ладонь на лоб. У него большие руки. Прохладные. Ты закрываешь глаза в блаженстве. Оставь, Волк, только оставь. Дни и ночи ты рядом, но словно на другой планете. Кто знает, что двигает тобой, раз ты решил дотронуться, а не молча уйти, но давай растянем этот момент. Хочется спросить: чем я заслужил твое прикосновение? Но боишься, что он сочтет это издевкой. — У меня в последнее время проблемы с переносимостью физической нагрузки. — Хмыкнув, он добавляет: — Как думаешь, почему? Он поднимается. Ты торопливо переворачиваешься, вскакиваешь на ноги. — Подожди, — просишь его, и он останавливается. Он уходил, поглядывая на тебя, пятился боком, словно ожидая нападения, и теперь смотрит в упор. Ты пытаешься найти слова. Может быть, ты должен спросить его, что случилось с ним после выстрелов? Нет. Ты не готов. Тебе страшно узнать, что натворила птица. Но ты больше не можешь терпеть его молчаливое осуждение. — Олег. Ты должен дать мне шанс. — Я уже дал тебе шанс, вытащив из Сибири, — легко парирует он. — Нет, шанс объясниться. Ты даже ни разу не спросил, почему я… Захлебываешься и не можешь произнести. — Не хочу слушать оправдания, — говорит он. Но не уходит. Продолжает смотреть на тебя. Словно дает разрешение. — Я не оправдываюсь. Я виноват. Я прошу прощения. Я был не в себе, меня почти и не было тогда, — быстро говоришь, не отрывая от него взгляда. Карие глаза его кажутся черными, засасывают, как черная дыра. — У меня вообще мало что от себя осталось в голове после лечения у психиатра в тюрьме. Уголок губ его дергается. — Рубинштейн, — говоришь ты. — В какой-то момент я просто перестал помнить, о чем мы беседуем. Я думаю, тогда… тогда он вышел на пятно. А меня вытеснил. Рубинштейн называл его птицей. Где Марго, Олег? — вдруг вспоминаешь. Олег в удивлении вскидывает брови. Он будто смущается. — Я не искал ее. Только тебя. — Прости. Действительно. У него были другие заботы. — Я понимаю, что стрелял в тебя. Но не помню. Не знаю, как это было. Олег морщится. Не верит? Не верит. Ты стараешься не мучить его. Отворачиваешься, отходишь к окну. Далеко внизу волны бьются о скалы. — Мне надоело, Волч, — тихо говоришь ему. — Лучше бы ты бросил меня в Сибири, отдал спецслужбам. Что угодно лучше твоего молчания. Он все еще здесь. Он делает шаг к тебе. Твое израненное сердце трепещет в клетке ребер, как маленькая птичка. Тебе всегда было просто с Олегом. Не надо было выбирать слова и надевать маски. Ты знал его от и до. Строил ему глазки, прощупывал почву, отказывался от притязаний, но искренне говорил: люблю тебя, Волк. Запрещал себе в горячке по ночам мечтать, как он спит с тобой в одной постели и делает с тобой такие вещи, от которых встает мгновенно. Ты согласен был на что угодно, даже на то, чтобы не тревожить его своей влюбленностью. Только бы он был рядом. А он все равно уехал, стал жить своей жизнью. Ты и сейчас готов сделать вид, что не хочешь от него большего, чем есть между вами. Но пусть он хотя бы не молчит. — Я не знаю больше, с кем говорю, — отвечает наконец Олег. — С тобой или с Птицей. А может, птица — это тоже ты. Я не понимаю. Я не мозгоправ. Даже сейчас… — Сейчас — что? — переспрашиваешь ты, обернувшись к нему. Смутный укол тревоги. Подергивается нижнее веко. Не можешь понять, в чем дело, почему так зачастило сердце. У Олега в глазах — жалость. — Серый, — произносит он. — Повтори еще раз, что тебе надоело. — Зачем? — раздражаешься. — Просто повтори. Пожалуйста. — Мне надоело, — выпаливаешь ты. Он усмехается. — Не слышишь себя, да? — спрашивает он. — Сначала ты сказал “нам надоело”. Теперь — “ему надоело”. Я не понимаю, с кем говорю. Сколько вас там. Холодок бежит по спине. Ты нервно скребешь ногтями щеку. Если это шутка, то не смешная. Ты не веришь. Как будто ты не понимаешь, что говоришь! Это невозможно. ...а возможно ли — не знать, что творишь собственными руками? Ты мотаешь головой. — Это не так. Олег уже так близко. Олег кладет ладонь тебе на щеку. Льнешь к его руке. Все, чего тебе хочется, — это прикосновений. Они доказывают, что ты живой. Что Олег — живой. Пытаешься вспомнить, как увидел его впервые после разлуки в тюрьме. Ты был изумлен. Не верил, что он придет, хотя Птица еще допускала тебя в свои мысли и даже вела с тобой беседы, еще не перехватив контроль окончательно. И когда ты увидел Олега, то пропал. Он пришел слишком поздно, чтобы излечить тебя, но сейчас как раз есть время, чтобы схватиться за него и выплыть из омута. Как назло, вспоминается поцелуй — первый. — Волч, — шепчешь ты. — Пожалуйста, поцелуй меня. Пожалуйста. Как я сказал на этот раз? Он вздыхает. Он такой красивый сейчас, что у тебя дух захватывает. Скулы выделяются, глаза уставшие, словно он ночами не спит. Волевая челюсть, от взгляда на которую у тебя всегда екало сердце. Плечи, торс — не та гора мышц, что раньше. Однажды он расскажет ведь, что с ним было? Он обязательно должен рассказать. Он вдруг притягивает тебя к себе и обнимает. Между вами рушится с грохотом стена. Впервые за столько времени вы ближе некуда. Ты кладешь ему голову на плечо, а он — тебе. Его сердце бьется словно бы в твоей груди. Горячий, твердый. Ты плавишься. Сигареты и горчинка пота, и еще дешевый одеколон после бритья. Прижимаешься носом к его шее. Погибаешь. * Олег помнит его лицо на ощупь. Пытается уходить от него быстрее. А вдруг сорвется и подойдет ближе, снова дотронется до скул, а потом коснется плеч, талии, бедер. Он думал, что прекратил в горячке мечтать, как тянет его за волосы и входит сзади, переключился и забыл, а теперь, пробыв пару недель рядом, снова словно в водоворот — в него. Зря позволил себе расслабиться, словно ничего не произошло. Все его попытки дистанцироваться сбиваются, когда он в очередной раз приносит обед — какая же гадость эти полуфабрикаты, — а Серый стоит в планке. Лицо покраснело, со лба срывается капля пота. Поднимает взгляд и скалится в улыбке. Устает, ложится. Предлагает помериться, кто сможет дольше. Нужно бы уйти, но Олег остается и ввязывается с ним в разговор. Взвешивает свои чувства. В палате мер и весов — его любовь к Серому, безусловная, зародившаяся еще в детстве, только окрепнувшая со взрослением. Насколько он близок сейчас к ней? Он был счастлив в те минуты, что они проводили вместе. Он был счастлив даже наблюдать, как Серый спит, даже зная, что в соседних комнатах строят планы побега люди, которых пришлось похитить по приказу Птицы. В его горькой жизни был всегда один луч света — Серый. И так осталось до сих пор. Олег не знает, как забудет о пяти пулях, но почти не сомневается, что это однажды произойдет. Потому что только напротив Серого он ощущает, как ворочается в сердце что-то теплое, что-то, похожее на счастье. И кончается все тем, что Серый просит шепотом, словно ему горло стиснуло петлей: — Пожалуйста, поцелуй меня. Пожалуйста. Как я сказал на этот раз? Он сказал правильно. Не запутался. Значит, ему это важно? А впрочем, существуют ли такие правила для безумия? Он смотрит не мигая. Такой несчастный, измотанный душевным нездоровьем. Олег не выдерживает. Он еще в детстве сломался под невинным взглядом васильковых глаз и влез в чужую драку, чтобы отбить тощего рыжего пацана; и после этого уже не мог сопротивляться Серому ни в чем. Вот и теперь словно против воли подходит к нему и обнимает. Его волосы щекочут шею. Олег кладет ему ладонь на талию, вторую — поперек спины. Серый нервно втягивает воздух, прижимается к шее холодным кончиком носа. Олег касается губами его плеча через футболку. Однажды Серый поцеловал его. Они пересекали Питер после очередного года разлуки, не могли наговориться — точнее, Серый не мог заткнуться. И в один миг он остановился во дворе-колодце, положил руки на плечи и, встав на цыпочки, поцеловал в губы. Тут же смутился, отвел взгляд и сделал вид, будто ничего и не было. Сначала Олег подумал, что это месть за его первый, оставшийся забытым поцелуй. А потом… потом уехал, потому что пришло время. Все поцелуи остались в прошлом. Он вернулся, потому что Серый написал: “Привет, видел новости? Нужна помощь”. Серый позвал его, перевел денег, но держался поодаль, не подпуская к себе. Избегал разговоров. Теперь, кажется, понятно, почему. И вот Олег снова здесь — должен соединиться с ним губами, но медлит. Он не сделал этого ребенком, он не решился на это подростком. Он забыл об этом, повзрослев. Он не позволял себе даже задуматься. Но Серый просит, подрагивает в его руках и несмело касается ртом шеи. Значит, засадить в меня пять пуль ты можешь, не задумываясь, а просто поцеловать — нет? Олег знает, что мысль эта гадкая, несправедливая, но она разъедает его. Серый крепче стискивает его руками, жмется всем телом. Ему так нужно это, проносится в голове. Как же ему нужно. Олег проводит губами по его шее от плеча до мочки уха. Серый выдыхает, стискивает пальцами футболку. Почти виснет на шее, словно ноги перестают держать его. Лишь бы он не заговорил, лишь бы не дал понять, что в его голове снова чужие. Олег запускает пальцы в его мягкие волосы. Чуть оттягивает назад. Серый смотрит на него влюбленно — этот взгляд ни с чем не спутаешь. Да что тут сомневаться? Это он. С Птицей в голове он нервничал, шугался, старался не смотреть в глаза. А сейчас только и делает, что пытается поймать взгляд. Олег склоняется к нему. Касается губ. Держит его затылок в ладони и целует. Осторожно, словно кожа его из фарфора и от неверного движения пойдет трещиной, мелодично звякнув. Серого же будто перемыкает, он до боли сжимает пальцами бока Олега, как прищепкой хватает кожу, и лезет в рот языком. От его напора хочется отступить на шаг, неверяще спросить: ты серьезно? И Олег сам себе отвечает: серьезней некуда. Жаль, что так поздно. Серый целует его, прихватывает нижнюю губу, чуть ли не стонет. Сердце бьется где-то под горлом. Внизу живота тянет сладко-больно. Надо отступить. Серый, безошибочно почувствовав его сомнение, обвивает руками талию. Не пускает. Олег едва размыкает с ним поцелуй. Шепчет: — Серый, остановись… — Ты не хочешь останавливаться, — шепот в ответ. — Я же чувствую, Олег… Ведет бедром, прижимаясь к паху — и Олег коротко выдыхает. Он не ждал его вечность. Даже после того, как вышел из больницы, переспал с бывшей подругой. Воспринял это как еще одну процедуру, необходимую для возвращения к жизни. Представлял других, когда уединялся с правой рукой, не пускал в мысли его длинные рыжие волосы и самодовольную улыбку. Но сейчас от его близости срывает все предохранители, все внутри искрит, и ясно: нет, никогда не отпускало желание лечь в постель именно с ним. Серый бы сказал: незакрытый гештальт. Олег бы исправил: единственная сильная привязанность на всю жизнь. Серый запросто считывает его. Проводит губами по шее. Вполголоса: — Кровать. Хотя бы просто побудь рядом. Хоть недолго. Олег знает, что не сможет просто остаться. Полезет руками под одежду, продолжит целовать, притянет его ладонь к вставшему члену. Все еще звенит где-то в затылке мысль, что это может быть игра Птицы, что Серого нет сейчас дома, но Олег устал взвешивать каждое его слово и жест. Он изголодался по Серому, и тот сам просит о близости. Их не сковывают стены ненавистного детдома, больше нет атмосферы осуждения и пересудов за спиной, они выросли и больше ничего не боятся — кроме своих демонов. — Хорошо, — выдыхает Олег. — Кровать — это хорошо… Серый сияет — Олег чувствует его улыбку шеей, скользят губы по линии челюсти, касается язык подбородка. Он пятится назад, не отпуская Серого. Под колени врезается край постели, и Олег медленно присаживается на нее. Серый в одно движение снимает футболку, и Олег невольно вздрагивает — белеет крест-накрест шрам. Он не хочет снимать одежду — тогда придется оголить собственные отметины. Едва ли Серый готов увидеть, что натворил. А может, и нужно бы показать. Олег хлопает себе по коленям — давай, садись, будь хорошим мальчиком. У Серого раскраснелось лицо, он не отрывает от Олега сияющих глаз. Охотно садится сверху, обхватывает щеки ладонями. Видимо, боится болтать — вдруг опять запутается в местоимениях и разозлит Олега; и правильно, лучше сейчас молчать. Олег притягивает его за подбородок к себе, целует, упиваясь его губами. Щекочут шею длинные волосы. Олег обнимает его и валится спиной на незаправленную постель, на скомканное одеяло. Проводит ладонями по телу Серого, и тот стонет в ответ на такое простое прикосновение. И все равно не отпускает напряжение. Олег слышит, чувствует, что Серый ни о чем больше думать не может, кроме как о том, что происходит между ними сейчас, но Олег прикусывает его мочку уха и прикидывает: а что, если придется драться? Как тогда обезвредить его, не ранив? Он перекатывается, подминает под собой Серого. Тот лезет руками под футболку, тянет ее вверх. Олег, сжав его запястье, останавливает. Серый замирает, смотрит во все глаза. Доходит, что ему уже больно, так и переломать кости недолго. — Прости, — опять одними губами произносит Серый. Олег отпускает его руку. Серый медленно поднимает ладони к голове. — Хочешь — свяжи, — шепчет он. Олег качает головой. Нет. Это будет совсем не то. Он подсовывает руку под шею Серому, обнимает его. Придавливает его всем весом, не церемонясь. Серый под ним едва дышит, но поглаживает по спине и утыкается кончиком носа в шею. Олег чувствует его всем телом. Пытается унять бешеный пульс. Что, если так теперь будет всегда? Всегда он будет ждать, что Серый попытается его убить. Расставит ловушку, из которой не сбежать. В конце концов, он умный. Просчитывает все на десять ходов вперед. Тогда остается только отпустить его прямо сейчас, попрощаться раз и навсегда. Не знать о нем ничего, всю оставшуюся жизнь считать его мертвым. Раз больше нельзя ему доверять. Раз понять его не выйдет. * Ты еле дышишь — Олег всегда был больше тебя и тяжелее, лежит сверху гранитной плитой, стиснул в медвежьи объятия. Ты окутан запахом его сигарет. Ты чувствовал его возбуждение, как его тянуло к тебе. Старался выбирать слова, чтобы не разозлить его, не отвратить; и все равно ошибся, когда захотел его раздеть. Больше не знаешь, что тебе дозволено и как искупить вину. Гладишь его по спине. Ворочается внизу живота желание. Едва можешь двинуться. Но не торопишь Олега. Он порой мог часами сидеть у тебя за спиной, положив подбородок на плечо, и ждать, пока ты закончишь с уроками; как ему, наверное, пригодилось это умение сохранять неподвижность в горячих точках, в засадах. Ты обнимаешь его за талию. Волк, так много надо тебе сказать — и одновременно совсем нечего. Он наконец шумно выдыхает, приподнимается на локте. Смотрит тебе в глаза. — Не могу так. Постоянно думаю, что придется отбиваться от тебя. Пытаешься сохранить самообладание, в очередной раз твердишь: — Прости. Я больше не трону тебя. Теперь я один. Я обещаю тебе, Олег. Угадываешь по его взгляду, что снова сказал что-то не то, а сам себя — не слышишь. Подступает к горлу комок. Даже теперь ты не можешь себя контролировать, хотя птица ушла, погибла. О каком доверии со стороны Олега может идти речь, если ты сам себе не доверяешь? Олег проводит по твоим волосам. Чуть улыбается: — Ты только не плачь. Нервный смешок срывается с твоих губ. Олег перекатывается на бок, и ты ныряешь под его руку быстрее, чем он успевает отстраниться. Прижимаешься к его груди щекой. Просовываешь ногу между его колен. Предлагаешь, как дурак: — Давай полежим немного вместе. Прошу тебя, Волч. Я опять свихнусь, если без тебя останусь. Он вздрагивает. Тебе бы помолчать, но ты вываливаешь на него все подряд, пряча лицо на его груди: — Я же не хотел ничего такого. Ни взрывов, ни убийств. Но у меня руки опускались. Я жертвовал деньги, старался помочь людям, а их обирали и травили уже на следующий день. Я был в отчаянии, Олег, и никого рядом не было. Тебя рядом не было, — поправляешься ты. — А другим я не доверяю. И тогда началось. Олег гладит тебя по голове. — Птица — та, которую ты в детстве рисовал? Так ты ее представлял? Ты натягиваешь одеяло на свои голые плечи. — Я не представлял ее. Я видел. У нее мое лицо, только… — запинаешься. Как объяснить, что черты ее лица уродливы и красивы одновременно? Птица была с тобой с детства, всегда большая и страшная, накрывающая тебя черными крыльями, чтобы никто не посмел тебя тронуть — и все равно этого было мало. Но ты вырос, выросла и птица. Научилась защищать тебя так, что никто не мог подступиться. Даже у Олега не получилось. Вдруг озаряет: — Ты помнишь мои рисунки? — Конечно, — отвечает Олег так, словно это что-то само собой разумеющееся. Ты кладешь ладонь на грудь Олега. Сердце его стучит ровно, но ускоряется от твоего прикосновения. — Я не знаю, как заслужить твое прощение, — тихо говоришь. — Никак, видимо. Мне так жаль, Олег. Я люблю тебя. Всегда любил. В его руках тебе спокойно. В его руках ты — снова цельный. Веришь, что сможешь справиться с чем угодно. Ведь за твоей спиной — он. — Я тоже, Серый, — вздыхает он. — До сих пор. Тебе сначала кажется, что ты ослышался. Как он может до сих пор любить тебя? А потом доходит: если бы не любил, то пристрелил бы тебя вместо того, чтобы спасать и перевозить сюда, к морю. Ты пытаешься быть сильным, но к глазам все равно подступают слезы. Пытаешься скрыть их, но шмыгаешь носом. Олег сразу же тает — совсем как в детстве, когда приходилось утешать тебя, дуть на разбитые коленки. Он берет твою голову в крупную ладонь, как в чашу, заставляет посмотреть на себя, тихо говорит: — Ну что ты, Серый? Не надо. Хватит. Гладит по плечу. Совсем растерялся. Не знает, как утешить тебя, а ты и сам не понимаешь, как остановить поток слез. Глубоко вдыхаешь, торопливо говоришь: — В тюрьме было плохо, ты не представляешь. Постоянные стычки. Я боялся, что меня заточкой пырнут, каждый день боялся. Охрана меня тоже ненавидела. Если бы не психиатр, меня бы прибили и похоронили там же. И никто бы не узнал. Только из-за этих встреч с Рубинштейном меня старались не забить до смерти, ведь не получилось бы замять убийство. Да лучше бы забили, — в сердцах говоришь, — всяко лучше того, что он со мной сделал. Олег сжимает твое плечо. — Что сделал? — спрашивает он, изменившись в лице. Тебе тяжело смотреть ему в глаза, но он ждет ответа. — Вытащил птицу наружу. И она меня поглотила. Как я сказал на этот раз? — Почти правильно. Олег хмурится. Притягивает к себе, кладет подбородок тебе на макушку, пока ты пытаешься успокоиться. В руках Олега тебе хорошо. Да только они провоцируют на искренность, а ты меньше всего хотел жаловаться на страдания. Затолкнуть бы их в самый дальний угол души и забыть. Забыть так же, как выстрелы. В тебе нет ни птицы, ни смелости, ни уверенности, ни желания бороться. Птица забрала все с собой. Оставила тебя, пустого и разбитого. Теряешь счет времени. За окном темнеет. В комнате уже полумрак. Тебе кажется, что Олег задремал, но поднимаешь на него взгляд и видишь: он, хмурясь, смотрит перед собой. О чем-то размышляет. Ты прикусываешь язык. Дорожишь этими минутами в его объятиях. Ты ему еще не рассказал, что птица терзала тебя постоянно после неудачной шахматной партии на жизни людей. Птица напоминала, что ты слаб, что ты расклеился из-за смерти друга, что ты недостоин жизни. Спецслужбы держали тебя в одиночной камере, никто к тебе пальцем не притрагивался, но тебя таскали на допросы почти каждый день. Кололи препараты, чтобы развязать язык. Но препараты только глушили тебя, зато птица принималась развлекаться и грязно ругать агентов. У них кончалось терпение, вас бросали обратно в камеру. Птица доклевывала тебя. Ты не мог ей ответить — препараты парализовали твою волю. Твои мозги превращались в фарш. И ничего больше не желал ты, лишь покоя, даже смерти, только бы прекратилась пытка. Олег наконец возится, пытается встать. Ты сжимаешь в кулаки его футболку. — Останься, — просишь. Он отцепляет твои руки от себя. — Мне придется спать с пистолетом в руке. То ли шутит, то ли всерьез. — Я лягу на полу, — обещаешь ему. — Просто будь со мной в одной комнате. — Надо же, — удивляется он. — Ты говоришь нормально. — Я очень стараюсь, — отвечаешь ему. Действительно — взвешиваешь каждое слово. Контролируешь себя. Если ты будешь хорошим мальчиком, если ты снова научишься быть один в своей голове, то Олег никуда не уйдет. Он садится на кровати. Ты тоже. Притягиваешь к груди колени и обнимаешь их. — Я подумаю, — наконец говорит Олег. — Я буду ждать тебя. Он встает. Задерживает на тебе взгляд. Спрашивает: — Тебе не скучно тут? — Скучаю без телефона и ноута, — честно отвечаешь ему. Он усмехается. Уходит молча. * Олег сидит и смотрит в монитор вот уже час. Серый сначала ворочается на кровати. Не спит. Все поглядывает на дверь. Не дождавшись, идет в ванную. Олег старается не подглядывать за ним, но на этот раз украдкой смотрит. Серый голым выходит из душа и долго смотрит на себя в зеркало — впервые за все время. Впрочем, он теперь, наверное, боится зеркал, раз раньше оттуда глядела на него Птица. Наглядевшись, он возвращается в кровать. Олег понимает, что малодушно будет отправить его в свободное плаванье с новыми документами и карточкой с некоторым количеством денег. Серый прав: он свихнется. Он однажды уже сошел с ума, потому что Олега слишком долго не было рядом. Но он и сейчас ненормален. Видимо, придется разыскать его психиатра и выяснить, как вернуть кукушку Серого на место. Для этого нужно оставить Серого ненадолго. Олег роется в интернете, строит маршрут, прикидывает, сколько дней будет отсутствовать. Пишет паре человек с просьбой помочь найти Рубинштейна. Закрывает крышку ноутбука. Ответы придут завтра. Он решит все завтра. А сегодня — задача поважнее. Серый уже и не ждет его, наверное. Лег на середину кровати, заснул. Олег вспоминает, как мокла футболка от его слез, как он старательно выбирал слова, чтобы рассказать о своих мучениях. Почти не путался. Просил прощения раз за разом. Олег и представить не может, какая вина должна разъедать Серого. Он бы никогда в здравом уме не причинил Олегу вреда. Но, даже зная обо всей подноготной, Олег не может отделить его от человека, который, маниакально скалясь, выпустил пять пуль. И все же он смотрит на Серого, свернувшегося в комочек, и сердце щемит. Олег убирает ноутбук в ящик стола. Подходит к сейфу и раздумывает, взять ли пистолет. Впрочем, что тут думать? Он разучился стрелять. Стоит положить палец на курок, и руки пляшут. Он и в упор теперь не сможет ни в кого попасть. Ладно. Скрутит Серого голыми руками, если придется. Он остается только в нижнем белье и футболке и идет к Серому. Надо начинать учиться доверять ему либо сейчас, либо никогда. Иначе зачем это все? Нечего было вытаскивать его, раз больше жизнь с ним не разделить. Серый мерно дышит, пока Олег тихо подходит к нему. Не просыпается он и когда Олег ложится позади него. Наистерился, с нежностью думает Олег, и заснул. Его почти пугает, как легко он пренебрегает тревогой, маячком мерцающей внутри. Он прижимается грудью к спине Серого, кладет ладонь ему на талию. Их все еще разделяет одеяло — Серый закутался так, что уже не развернешь его, не потревожив. Олег закрывает глаза. В полусне Серый сжимает его пальцы. Среди ночи Олег просыпается от того, что Серый, покрывшись холодным потом, ворочается и бормочет: — Нет. Нет, нет, не буду. Нет… Он весь каменеет, резко двигает локтем, словно дерется. Олег кладет ладонь ему на плечо. — Тихо, Серый. Тут только я. Тихо… Серый еще тяжело дышит, но больше ничего не говорит. Не открывая глаз, Олег целует его в затылок. От волос пахнет шампунем. Он обнимает Серого за талию, подтягивает к себе. Хочет закрыть его собой от всего мира. Постепенно Серый расслабляется. Олег мысленно помечает: спроси его о кошмарах. И чувствуя, как выравнивается дыхание Серого, засыпает снова. …Ничего не снится, но окутывает присутствие Серого, и Олег во сне покачивается будто на волнах в такт его дыханию. Он привычно просыпается около семи утра, можно даже не смотреть на часы. В комнате светло. Серый так и лежит, прижимаясь спиной к его груди. Он всегда спит дольше. Олег глубоко вдыхает, потягивается. Сладкая нега внизу живота. Черт, вдруг прошивает, тычу членом в Серого… Впрочем, он и виноват, что так стоит. Олег дотрагивается до члена через нижнее белье. Серый возится. Хриплым со сна голосом спрашивает: — Олег? — Я здесь, — отвечает Олег. Серый заводит руку за спину, наощупь берет его за ладонь, тянет к себе, чтобы Олег снова обнял его. Помедлив, Олег все-таки подчиняется ему. После всего, что между ними случилось, стесняться нечего. Он прижимается к Серому, членом — к ягодицам. — Ммм… — тянет Серый, не открывая глаз. — Мне все еще снится?.. — Не знаю, что тебе снилось, — отвечает Олег. — Вряд ли мой утренний стояк. Он подсовывает руку под подушку, под шею Серого. Тот откидывает голову на плечо Олегу и довольно лыбится, жмурясь. Солнце, проникающее через окна, золотит его волосы. — Это мечта — так проснуться. На языке вертится шутка о том, что какие-то мелкие мечты для гения Разумовского. Олег целует его в висок. Зарывается носом в волосы. А Серый трется о него задницей. — Ему действительно иногда снилось, что мы так просыпаемся, — говорит Серый. — Мне снилось, — поправляет Олег, и Серый повторяет за ним. А потом добавляет: — Волч, сделай сон явью, а?.. И приспускает резинку трусов. Олега прошивает словно электрическим разрядом. Серый, так и не разлепив глаза, с мечтательной улыбкой на лице, стягивает трусы чуть пониже ягодиц, оставляя голый зад. Олег созерцает его — на бледных половинках редкие веснушки. Проводит по одной ладонью. Серый в ответ на прикосновение вздрагивает. Сглотнув, молчит. Олег приспускает и свое белье. Обхватывает сухой ладонью член. Прижимает головку между ягодиц Серого и проводит сверху вниз — не надавливая, просто пробуя дотронуться. Перехватывает дыхание. Как он всегда хотел. Сзади. Можно волосы на кулак намотать. Вжаться в него. Стиснуть задницу до синяков. Шлепнуть по бедру. Серый шепчет: — Я в школе еще хотел. Чтобы с тобой девственность потерять. Олега перекручивает от его слов. Он прижимается к Серому, член ложится между ягодиц, этого мало и одновременно так много. Он ведет губами по его шее, поворачивает к себе его голову. Целует. Спускает подрагивающую ладонь с его талии вниз по животу. Серый постанывает в поцелуй. Заводит руку назад, притискивает Олега ближе. А Олег, стаскивая трусы с Серого еще ниже, обхватывает его член — еще мягкий. Серый чуть ли не мурлычет. Извивается, трется об Олега. Ему и помогать не надо — так встанет. Олега лихорадит. Он чуть двигает бедрами, сухо проезжается член по заднице Серого. Хоть слюной бы… — Подожди секунду, — шепчет Олег. Он подносит ладонь ко рту, чтобы облизать, а Серый юрко переворачивается лицом к нему, васильковые глаза сверлят насквозь. — Больше не могу ждать, — тихо отвечает он и подается вперед, к губам. Получается сухо, до боли близко. Серый проталкивает ногу между коленей Олега, прижимается к его паху своим и обхватывает два члена сразу, пальцами длинными, нежными под головками. Олег ведет ладонью по его спине. Губами — по скулам, к виску, а Серый уже лижет его шею. В футболке жарко, в комнате дышать нечем, даром что открыто окно, но Серый не пытается раздеть его, принял правила игры. Олег стискивает его волосы в кулак, оттягивает назад голову — хочет узнать, будет ли он теперь глядеть в глаза. И Серый смотрит. Олегу кажется, что он задохнется, если отведет взгляд. Глаза Серого распахнуты, губы приоткрыты, он зачарованно смотрит на Олега, проводя ладонью по его члену, по своему, уже твердому, и тихо говорит: — Всегда хотел. Олег касается его лица. Подминает его под собой, облокотившись на локоть, и Серый разводит согнутые в коленях ноги, скрещивает их на талии Олега. Так и тянет прижаться к нему ближе, проехаться членом по впалому животу, и Олег не отказывает себе в удовольствии. Серый прикусывает губу. Сонливость с него как рукой сняло, глаза сверкают. Он обвивает шею Олега руками, оставляет поцелуи на шее и плечах через ткань футболки — осторожные, трепещущие, как стрекозиные крылья. Правильно, Серый. Надо изучить друг друга. Привыкнуть. Олег касается его члена. Серого прошивает дрожь. Растягивает губы улыбка — как он остро реагирует. Олег ласкает его неторопливо, внимательно смотрит, как Серый дышит ртом, закатывает глаза, прежде чем застонать, и в этом столько же картинного, сколько и обычного для Серого поведения, словно демонстративность жестов и звуков удваивает для него удовольствие; он искусал уже все губы, щеки покраснели, да и со лба Олега срывается капля пота вниз, на лицо Серого. В оголенные ягодицы впиваются пальцы Серого, стискивают мышцы спины, он дергает бедрами, подаваясь ближе, пытаясь перехватить ритм, но Олег не дает — все, хватит, тут будет так, как я сказал, а не как всегда. Серый трепещет, опять громко стонет, просит — Олег, да, да. Угодить ему так просто, так просто забыть о себе, глядя, как он мечется в горячке. Олег почти устает — все еще держит вес на одной руке, а Серый крепче стискивает его талию ногами, тянет собою вниз, на постель. Олег наклоняет голову, Серый случайно бьет лбом его по носу. Тут же распахивает глаза, дотрагивается до губ — извини, извини — и откидывается на подушку, ладони — на плечах Олега. Глаза в глаза. Олег ведет его к краю, член обжигает руку, и Серый всхлипывает, выломавшись — белесые капли забрызгивают его живот. Он обессиленно растекается по кровати, ноги его разъезжаются в стороны. Олег, выдохнув, медленно садится между его коленей на пятки. Проводит взглядом по его животу, высоко вздымающейся груди, сперма высыхает. Все еще царапает взгляд шрам из двух линий крест-накрест, словно мишень. И глядя на него, Олег берет свой член той же ладонью, которой еще недавно ласкал Серого, размазывает по стволу его сперму; сплевывает себе в руку за неимением альтернатив, проводит от основания до головки. Серый еще пытается отдышаться, а может, просто ленится — никто же не обещал, что он будет героем-любовником. Его рыжие волосы резко контрастируют с белой наволочкой, на бледной коже розовеют соски, краснеет румянец, по животу вниз бегут золотистые волоски — в паху уже медные, темные. Олег запоминает мельчайшие детали его тела. Он не видел его голым с подросткового возраста, когда они переодевались в одной комнате, и Олег порой украдкой бросал на него взгляд. Стоит так, что уже почти больно. Олег не церемонится, не растягивает удовольствие — сосредоточенно и четко работает кулаком, словно через десять минут построение, и нужно успеть, пока никто не запалил его в одной из трех загаженных кабинок. Серый приоткрывает глаза, втягивает воздух через рот. Приподнимается на локтях и смотрит на Олега — взгляд нежный и смазанный. — Хочешь?.. — шепчет Серый и касается своих губ, а потом указывает чуть ниже живота Олега. — Лежи, — коротко говорит Олег. Лежи и будь красивым, добавляет про себя он. У него стучит кровь в висках, утренний оргазм — быстрый, словно зарядка. Серый прикусывает полусогнутый указательный палец, смотрит невинно. Разводит шире полусогнутые ноги, и Олег шумно выдыхает — он мечтал именно об этом. Серый искушает его, движением, точно подсмотренным в порно, ведет ладонью от горла до живота. Олег, не задумываясь, подхватывает его под бедра и рывком притягивает к себе, укладывая на колени. Серый словно бы давится воздухом. Выпрямляет ноги, прижимает голени к груди Олега. Скрещивает лодыжки за его головой. Олег прижимается виском к его ноге. Серый тянется к нему, скользит пальцами по руке, подушечками касается члена, и Олег выдыхает: — Брысь. Он наклоняется, складывая Серого пополам, судорожно дрочит, и наконец дотрагивается до губ Серого почти в поцелуе, а головка члена прижимается к его животу. Серый запускает руки ему под футболку, царапает спину, и Олег, забыв дышать, кончает. * Олег лежит головой у тебя на груди, и ты гладишь его по волосам, проводишь по взмокшему виску. Он все делает четко, по правилам, даже дрочит, будто выполняет задание — приказал лежать и сделал все сам. Ты это исправишь — если он позволит; ты встанешь перед ним на колени и приоткроешь рот, чтобы он вошел так, как захочется ему. Ты разденешься перед ним догола и встанешь в коленно-локтевую, разведешь широко ноги — на, бери, или — пожалуйста, возьми. Тебя все еще скручивает от желания, хотя ты недавно кончил. И все-таки ты лежишь смирно, позволяя ему отдышаться. Он не разрешил взглянуть на него. Залезть под одежду. Там шрамы от пуль, ты точно знаешь; сколько их? Понятия не имеешь. Не уверен даже, готов ли узнать. К лучшему, что это воспоминание навсегда ушло вместе с птицей. — Олег, — зовешь его шепотом. Он, встрепенувшись, переворачивается на бок, приподнимается на локте, но ты никак не можешь сформулировать вопрос. Конечно же, он очень простой — ты веришь мне снова, Олег? Ты доверяешь? Все стало по-прежнему? Конечно же, нет. Ты облизываешь губы. Он смотрит на тебя. Ты, старательно выбирая слова, говоришь: — Он никогда не хотел тебя. Пока он руководил, я даже не задумывался о том, чтобы притронуться к тебе. Он забирал меня без остатка. Олег, наверное, очень хочет тебе поверить. Смотрит в глаза. Вздыхает, вновь опускает тяжелую голову тебе на грудь. — Мне ненадолго надо уехать, — глухо говорит он. — На пару дней. Может, больше. Но через неделю точно вернусь. — Куда? — напрягаешься. — Неважно. Есть дела. Я тебя застану, когда приеду обратно? Ты тихо смеешься. Будто тебе есть куда сбегать. У тебя не осталось ничего, даже доступа в интернет нет. — Там, куда ты отправляешься… Опасно? Мне переживать? — Ерунда, — отмахивается Олег. — Что тебе снилось? Он садится, свешивает ноги на пол. Шарит ладонью по кровати в поиске трусов. Ты притягиваешь одно колено к груди и следишь за ним, за темным пятном пота на футболке между лопаток. — Сибирь. Все реже, но иногда снится, будто я — бог. Я хочу с тобой. — Исключено, — отрезает Олег. Чешет затылок. Напряженный мыслительный процесс. Ты улыбаешься. Ты получил что хотел — он с тобой в одной постели. Вы сгорели в объятиях друг друга. Наконец притупилась внутри тревога, ты весь во власти эндорфинов. И все кажется таким правильным. Будто вы с Олегом всю жизнь шли к этой близости. Не надо было отпускать его никогда. Будь ты более настойчивым, он бы согласился откосить от армии. Он бы не покинул тебя. Ты берешь его за запястье, и он впервые за все эти дни не дергается от твоих прикосновений, не каменеет, готовясь дать сдачи. Ты выбираешь слова: — Олег. Больше не уходи. Не оставляй меня. Понял? Он хмыкает. Не понял, кажется. Набрав воздуха в грудь, ты поясняешь: — Никакой войны. Никакой Сирии или где там ты пропадал. В противном случае я отправлюсь за тобой. Мы больше не расстаемся. Только так я сохраню голову на плечах, добавляешь ты про себя. Олег оборачивается. Улыбается, будто ты пошутил. — Тебе придется приковать меня наручниками к себе. — Это крайние меры, но я готов пойти на них, — отвечаешь ты без тени улыбки. Олег тоже перестает улыбаться. — Иди в душ, — говорит он. — Я скоро зайду за тобой. Только спрячу все столовые ножи. ...Ты перебираешь вешалки в шкафу одну за другой и гадаешь, кто жил в этой комнате. Два мужских теплых халата, синий и красный, синий ты уже считаешь своим. Простое нижнее белье, трое трусов — еще в упаковках, ими ты и пользуешься. Рубашки с коротким рукавом и летние бежевые брюки. Все в пастельных тонах, до зевоты скучное. Но чистое. Ты одеваешься в голубое поло и брюки (они нормально сели на бедра, но коротки) и опускаешься на край постели. Ждешь. Олег каким-то чудом решился доверять тебе. Выпустит из комнаты и даже оставит одного. Первое радует, второе вызывает опасения. Лучше бы ему быть здесь. Лучше бы он позволил ехать с ним. Но, скорее всего, весь мир разыскивает тебя, и какое-то время лучше не высовываться. Ты начинаешь переживать — что, если Олег передумал? И смотрит сейчас в камеры, как ты нервозно ерзаешь, то и дело заправляешь волосы за ухо. Нужно выйти в коридор и направиться ему навстречу. Нет, тогда он рассердится. Но он обещал скоро прийти, а его все нет. Ты вскакиваешь и невероятным усилием воли заставляешь себя отойти к окну. Нет, нельзя. В коридор — нельзя. Слышишь, нельзя! — Чего разорался? — раздается голос Олега. Ты оборачиваешься к нему, не успев стереть испуг с лица. Неужели ты кричал не только в своей голове? — Прости, — говоришь, глядя ему в глаза. — Я, видимо, все еще не в себе. Мне нужно больше времени. Ты обессиленно рушишься в кресло, обхватываешь голову руками. Путаешься в местоимениях, пугаешь Олега, видишь до сих пор кошмары — Кутх борется с птицей, и птица побеждает, и вцепляется в тебя, и остается навсегда. Теперь еще и кричишь. — Я останусь здесь, — добавляешь тише. — Так будет лучше для всех. Так тихо, словно Олег ушел. Ты не решаешься поднять взгляд. — Ты и вправду не в себе, Серый, — наконец говорит Олег. — Раз соглашаешься в клетке сидеть, а не качаешь права. Идем. Он подходит к тебе, берет за локоть. Ты послушно встаешь. Его рука — на твоих плечах. — Не знаю, правильно ли я поступаю, — вполголоса говорит Олег. Ты почти привык, что он всегда теперь будет разговаривать тихо. — Честно, Серый, понятия не имею, что с тобой делать. Кто угодно скажет — я дурак, раз опять наступаю на те же грабли после всего, что было. Ты обнимаешь его за талию. Выходите в коридор, вцепившись друг в друга, словно подвыпившие приятели. Ты смотришь вперед. Коридор кажется бесконечным. Олег потихоньку идет вперед, и ты перебираешь ногами вслед за ним. — Что было, Олег? — спрашиваешь ты. — Так и не рассказал. — А ты не помнишь? Кажется, вопрос без издевки. Спокойное любопытство. — Знаю, что стрелял, — отвечаешь ты. — Вот и все. — Ну так ты в меня почти весь барабан разрядил. Пять пуль. Все точно в цель. Честный ты мой, — не удерживается он и язвит. — Не смог нарушить свои же правила игры. Ты останавливаешься. Заставляешь себя посмотреть ему в глаза. Надо привыкать к тому, что эта вина всегда будет свисать камнем с твоей шеи. Олег не улыбается. Не злится. Просто сообщает, как ты его убил. Пять пуль — это невозможно. Нельзя всадить в человека пять пуль и не убить его наверняка. — Прости, — в тысячный раз говоришь ты и, не выдержав его прямого взгляда, опускаешь глаза. — Олег, прости. Не… не надо больше. Не вынесу. Пока что не надо. Цифра звенит в твоей голове. Он, наверное, ошибся. Он ошибся. Ошибся. Ты уже не желаешь докопаться до воспоминаний, ты избегаешь их, там ничего хорошего не ждет, там все в крови, в ней купаешься в маниакальном приступе ты, сошедший с ума, пусть все это улетит вместе с черными перьями. Олег выводит тебя из коридора в зал — огромный, почти как холл офиса “Вместе”. Все кажется таким далеким отсюда. Ты обходишь зал кругом. Лепнина и позолота безвкусные, красное дерево и скульптуры — реплики, за которые отдали непомерно много денег. Претензия на стиль и искусство. Хмыкнув, ты подходишь к широкому окну. Сад. Деревья. Вдалеке — забор, ворота. Припаркован черный джип. Олег приближается к тебе со спины и кладет ладони на плечи. — Большая часть замка закрыта. Да и ни к чему она. Второй этаж — весь наш, но я ограничился гостевой спальней и кухней для прислуги. Остальное закрыл. Еще на первом есть библиотека и бильярдная. Если тебе скучно станет. Пойдем завтракать, Серый. Ты склоняешь голову, чтобы прижаться щекой к его ладони. — Мне бы телефон. И ноутбук. И скажи, как связаться с тобой, когда ты уедешь. — Посмотрим на твое поведение. Он продолжает экскурсию по твоей просьбе. В комнате Олега ты задерживаешься. Повернувшись к нему, спрашиваешь: — Можно? Он кивает. И ты обходишь комнату. Комод, зеркало, часы — все это хозяев замка. Одежда… Плащ Олега на плечиках. Ты проводишь ладонью по рукаву. Разглаживаешь. Надо бы застегнуть его. Машинально проверяешь карманы, смотришь во внутренний… Руки сами лезут, куда не надо. Нащупываешь во внутреннем тонкий прямоугольник с острым краем. Уже не спрашиваешь, раз не остановил — значит, можно. Достаешь — свое фото. Олег появляется за твоим плечом. Хмыкает. Отбирает фотографию — вырезка из газеты, заламинированная скотчем, ох, Олег, кто вообще так делает? Газету ты откуда взял? На обороте — мелкая арабская вязь. — Думал, потерял, — удивляется Олег. — Видимо, в больнице в кармане нашли и вместе с одеждой отдали… — И долго ты мое фото хранил? — ты разрешаешь себе улыбнуться. — Долго, — хмуро отвечает Олег. — Положи на место. Ты бросаешь последний взгляд на фото — Сергей Разумовский, создатель “Вместе”, парадный портрет — и прячешь его обратно во внутренний кармашек. И после этого ты еще удивлен, что Олег настолько великодушен, что готов простить тебе все? Покачиваешь головой. Черные водолазки и футболки, спортивные штаны и камуфляжные. На подоконнике — смартфон и кулон волка. Ты смотришь на смартфон. Сжимаешь-разжимаешь кулак. В этом маленьком куске стекла, алюминия и микросхем — целый мир. Мир, от которого ты отрезан по меньшей мере месяц. Кровать Олега заправлена, на покрывале — ни складочки. Лишних вещей в комнате нет. — Теперь можем позавтракать? — спрашивает Олег. Киваешь. Содержимое холодильника, очевидно, Олега расстраивает. Осталось четыре яблока, один треугольник сыра в вакуумной упаковке, куча полуфабрикатов. — Ты сам закупался? — Нет, конечно, — сердится Олег. — Думаешь, я бы затарился такой ерундой? Можно же было купить макароны из твердых сортов, картошка нормально хранится, долго, овощи хоть какие-то… — Словно забывшись, словно ты не убивал его, он перечисляет, сколько блюд бы приготовил из одного пакета фасоли и трех луковиц. Ты смотришь на его спину, пока он переставляет продукты в холодильнике с места на место, и улыбаешься так, как еще ни разу не улыбался за последние месяцы. Он режет булку, поджаривает ее на сливочном масле, открывает сыр и придирчиво принюхивается к нему. Недовольно морщится. — Могу сходить в магазин, пока тебя не будет, — замечаешь ты. — На каком языке тут разговаривают? — На сербском. Не беспокойся, я сам все куплю. Ты же не любишь носить тяжести. — Олег ставит перед ним тарелку с бутербродами, кружку с чаем. — Можешь список составить. Впрочем, нет, — передумывает он. — Ты всякую ерунду закажешь, доширак, пельмени, чипсы… — И сладкого, — подсказываешь. — Пончик хочется, чтобы с глазурью потолще, и посыпкой… Олег шутливо толкает тебя бедром в плечо. Так просто забыть про пять пуль. Не может их быть пять. Он бы не выжил. — Я люблю тебя, Олег, — говоришь ты, удивляясь самому себе. — И больше никогда не причиню тебе боль. Ты почти сам себе веришь, но навязчиво лезет в голову мысль о том, как плавно поддается нажатию пальца курок, и пуля пронзает чье-то, не Олега, тело насквозь, и удовольствие от вида вытекающей толчками темной крови близко к сексуальному. Олег садится за стол напротив тебя. В глаза не смотрит. * Олег пьет безвкусный чай. Потирает над ключицей шрам от пули — как же повезло, что руки у Серого тогда тряслись, и стрелял он криво. Но удача поразительная. Неужели не помнит, что пять пуль всадил? Быть такого не может. Но с чего ему притворяться? Он страшно жалеет, Олег запросто читает это по его лицу. Он готов на коленях прощения просить. Так зачем ему отнекиваться? Как можно не помнить… Олегу все еще не по себе — он впервые выпустил Серого из комнаты-клетки, сидит с ним на расстоянии вытянутой руки. Но, видимо, общество человека и впрямь исцеляет Серого — уже не такая каша в голове у него, похож на нормального. Пожить бы с ним бок о бок, понаблюдать не через камеры, а вживую, как он станет себя вести. Нет, думает Олег, добраться до мозгоправа все равно надо — зря, что ли, поставил всех на уши, выписал себе документы и взял в долг билеты? Все у него теперь в долг. Все деньги ушли на больницу и спасение Серого. Осталось только надеяться на лояльность людей из прошлой жизни. В настоящую жизнь они переходят неохотно — слишком опасно стало рядом с Олегом, он переступил черту, когда ввязался в борьбу Серого с Громом. Раньше он считал себя неплохим человеком. Выполнял задания, спасал хороших людей, убивал негодяев. Порой марал руки. Никогда не брал контракты у наркоторговцев, не устранял детей. Нельзя быть наемником и не запачкаться, но о нем не ходило славы бездушного головореза. Один из партнеров даже назвал его слишком щепетильным, и пришлось сделать вид, что слышать это неприятно; но пусть лучше про Олега говорят так, чем зовут за глаза убийцей. Но потом он явился на зов Серого о помощи — и все изменилось. Теперь ему никогда не отмыться. Кто знает, вдруг он заслужил эти пять пуль, раз не догадался сразу, что у Серого с головой не в порядке. Раз почему-то до последнего верил, что тот все объяснит, что есть причина похищать и убивать людей. А потом стало поздно что-то менять. Он-то, может, и научится заново верить Серому; а как начать верить себе? ...День проходит в подготовке. Олег изучает документы, запоминает свое новое имя и дату рождения на случай, если пограничники решат его проверить, разглядывает визу. Выстраивает маршрут от аэропорта до психиатрической лечебницы. Внимательно рассматривает фотографии Вениамина Рубинштейна, чтобы узнать его в очках и без, с новой стрижкой, в любой одежде. Самым легким было бы задержаться для допроса в Петербурге, но Олег не хочет оставлять Серого надолго. Значит, придется тащить мозгоправа сюда. Добровольно он не пойдет, и мысль о пытках заставляет Олега поморщиться, но он напоминает себе: этот псих терзал Серого. Этот псих свернул Серому все мозги набекрень. Пока Олег сидит за широким письменным столом с ноутбуком, Серый слоняется по замку. Уже успел понежиться в пенной ванной, пахнет кокосом. Потрогал все. Включил телевизор, догадался, что они в Боснии-Герцеговине. Расстроился, что в новостях про него ни слова. Потом, заскучав, сел на пол рядом с Олегом, уткнулся затылком ему в бедро. Олег машинально спустил руку, погладил его по голове. — Завтра днем уеду, — произносит Олег. — Меня не будет два дня. Неделю максимум. Оставлю телефон для связи. Звони, только если тебя будут убивать. — Или я кого-то убью, — мурлычет Серый. Олег щелкает его по лбу. — Дурак. Больше никаких убийств. — Никаких, — покладисто соглашается Серый. — У меня ведь и не было изначально желания убивать. Мы думали, Гражданин просто станет появляться из ниоткуда, делать все бескровно… Мы могли бы продолжить, — рассуждает он. — Ты мог бы продолжить. Он бы стал твоими глазами, а ты ловил бы преступников. — В костюме? — В костюме. — Денег на костюм больше нет, — отрезает Олег. — Ни у тебя, ни у меня. — А если бы были? — быстро спрашивает Серый. — Тогда бы ты согласился? — Нет, я не сумасшедший. — В отличие от меня, — весело отвечает Серый. Совсем как нормальный шутит. Только идеи глупые. Олег почти верит, что Серому, чтобы прийти в себя, действительно нужна была только компания. Все еще немного путается, но не так, как в первые дни. Возможно ли, что Серый станет таким, как был всегда? Каким был до Птицы? Вечером Олег пишет на листочке пароль от ноутбука и оставляет его под крышкой. Серый точно попытается залезть. Взломает, если захочет. Так что пускай наслаждается. Он не спрашивает, возвращаться ли ему спать к себе — просто чистит зубы и ложится в кровать Олега, сбросив покрывало на пол. Олег поднимает его, складывает и убирает на пустую полку шкафа. — Что, теперь мы вместе? — спрашивает он. — Всегда были вместе, — отвечает Серый, перевернувшись на спину и закидывает руки за голову. Олег выключает свет и ложится к нему. Совсем просто становится целовать и трогать его. В темноте Олег раздевается, знает, что встанет первым, и Серый не успеет взглянуть на него, а ночью шторы плотно задернуты, не увидишь ничего в кромешной тьме. Серый жадно касается его ладонями, словно хочет наощупь пересчитать все ранения, но вскоре уже дотрагивается до груди и живота губами, оставляет поцелуи, и спускается все ниже. Опаляет пресс дыханием, что-то бормочет о твердости и досках. Олег довольно улыбается — ему многих усилий стоило вернуться к такой физической форме. Серый облизывает его член, и Олег никак не может поверить, что это происходит взаправду. Он догадывался, что Серого не интересуют девочки от слова совсем, но и с парнями его не видел; у Серого и отношений-то, наверное, никогда не было. Но, видимо, в связях он себе не отказывал, иначе где научился так глубоко брать, насаживаться в одно движение… Олег хрипло стонет, голос ему не подчиняется, и он срывается на рык. Сжимает волосы Серого. Тот все полирует член ртом, держит за бедра. Дорвался, вдруг думает Олег. Он с таким энтузиазмом сосет, словно ему это больше удовольствия, чем Олегу, доставляет. Его пальцы касаются внутренней стороны бедер, скользят выше, и от прикосновений электризуется все тело. Олег притягивает его голову к себе, задает ритм. Серый ему подчиняется. Позволяет натягивать себя, шумно выдыхает через нос. Волосы его лижут пальцы своей мягкостью. Олег долго с ним не может продержаться — так упоительно хорошо в шелковой глотке, так правильно массирует яйца своими изящными пальцами, так гортанно стонет, не размыкая губ… Олег выгибается, кончая ему в рот, а Серый не отстраняется, не сплевывает. Держит, пока Олега скручивает в судорогах оргазма, и даже дольше — оставляет обмякающий член во влажном тепле рта. Олег, раскинув руки в стороны, пытается отдышаться. Серый подползает к нему, сглатывает. Подбородок у него мокрый от слюны, от спермы — не все проглотил. Олег, положив ладонь ему на загривок, целует его, сминая губы. Хорошо. Как же с ним хорошо. С первого мига так хорошо, как ни с кем не было, и притираться друг к другу не надо, и искать, как правильно. С ним сразу как надо. Почему два поцелуя, глупые, короткие, не зашли дальше? Зачем столько времени было потеряно? Олег целует его, как в последний раз. * Ты все еще чувствуешь вкус его спермы во рту. Трешься о его твердый живот членом, самозабвенно целуешься, трогаешь его везде — грудь, руки, подмышки, бедра, расселина между ягодиц. Он позволяет все. Такой горячий, расслабленный после оргазма. Ты едва вспомнил, как расслаблять глотку, чтобы у него полностью в рот взять — от такого члена челюсть ноет. Но все компенсирует его низкий стон, когда он кончает. Он сейчас, расслабленный, доверчивый, разрешает елозить, забравшись на него сверху, исследовать его тело. Ты бы не хотел найти следы пуль. Пересчитать их. Страшно обнаружить, что их действительно окажется пять. Хорошо, что в темноте ничего не видно. Он сжимает твой член, и все мысли вышибает, есть только его ладонь с грубой кожей — она что, навсегда такая теперь от автомата, от штанги и гантелей? Только его ладонь, ласкающая тебя. Засыпаешь с ним в обнимку, обвив всеми конечностями, и больше никогда не отпустишь. Олег просыпается без будильника. Ты едва улавливаешь момент, когда он осторожно убирает твою руку со своего плеча и тихонько садится на кровати. Ты приоткрываешь глаза. Смотришь на его спину. Шрамов различить не можешь. Снова засыпаешь. А когда просыпаешься во второй раз, его уже нет в постели. Зеваешь, потягиваешься. Жаль, что не будет тягуче-ленивого, нежного утреннего секса. Олега мало. Хочется постоянно. Хочется приковать его к себе наручниками. Завернувшись в одеяло, встаешь и распахиваешь шторы. Солнце бьет в окно, режет глаза. Зачем-то проверяешь шкаф — плащ еще на месте. Значит, еще не ушел. В ванной плещешь водой на лицо — надо попросить его дать бритву или опять устроить сеанс интимных и немного опасных прикосновений друг к другу. С зубной щеткой во рту бредешь на кухню. Он уже там — одетый в серую рубашку и черный пиджак, с серебряной цепочкой на шее. — Красивый, — невнятно говоришь ты, не вынимая зубную щетку изо рта. Он поднимает голову. Чуть улыбается, мажет по тебе взглядом. — Ты тоже. Иди, приводи себя в порядок, и возвращайся завтракать. — Опять булки, — бурчишь ты и закатываешь глаза. Так, для вида. С ним ты счастлив что угодно есть. Ты смотришь на себя в зеркало, но не видишь ничего, кроме своего отражения. Больше никого нет. Ты один. Почти не страшно. Вспоминаешь, как бросался на стекло в Венеции, как разбил три зеркала, пытаясь доказать птице, что она не имеет права использовать тебя, чтобы убить два десятка людей в шахматной партии; ты выбился из сил, сражаясь с птицей, а она даже не запыхалась. Перевязала разбитые руки, натянула белые перчатки и пустила в комнату усыпляющий газ. После этого она бесновалась, торжествовала, довольная — отомстила человеку, который однажды ее поймал; ты никак не мог выскользнуть из-под ее гнета, да и не хотел — сжимался на краю сознания в комок и скулил от горя. А теперь ее нет. Ее навсегда нет. И все, что от нее осталось, — отголоски в твоей речи, когда говоришь “мы”, имея в виду лишь себя. Ты улыбаешься отражению. Ты победил. Олег завтракает неспешно, хотя удовольствия еда ему не доставляет — простая, надоевшая. А еще ты понимаешь, что его тяготит перспектива оставить тебя одного. Он так хочет тебе верить, но пока что не может. — Я не подведу тебя, — обещаешь ему. — Только не задерживайся. И купи нормальной еды… Он сжимает твою ладонь. Вы не прощаетесь. Прощания напоминают о том, как он уходил на долгие месяцы и года, и в итоге вы потеряли друг друга — когда он вернулся, то вместо тебя его встретила желтоокая птица, жаль, он этого не понял, да и сейчас едва ли до конца осознает. Ты просто обнимаешь его, а потом берешь лицо в ладони и целуешь. Он уходит, ты остаешься в облаке парфюма — не его, а хозяина дома, твой Олег так не пах. Впрочем, ты и не знаешь, как он должен пахнуть. Утекло много воды. Придется узнавать заново. Наблюдаешь в окно, как он садится в черный джип, ворота распахиваются перед ним сами, он уезжает. Так и не признался, куда. Присев на подоконник, ты обводишь взглядом комнату. Ноутбук он оставил на письменном столе. Иначе как приглашением это не назовешь. Пожав плечами, ты идешь к нему, совесть молчит. К клавиатуре приклеился листочек — пароль. Ты закатываешь глаза. Надо сказать Олегу, что “Soba4ka69” — это не пароль, а посмешище. Торопливо вводишь буквы с цифрами и ждешь, пока прогрузятся все приложения в трее. Сразу закрываешь половину, проверяешь корзину, место на жестком диске, автозапуск. Интернет подключен. Зачем проверил все подряд? Оттягивал момент, когда надо будет заглянуть в новости? Набрав воздуха в грудь, словно ныряя в глубину, открываешь браузер. Теряешься на пару часов. Только скролишь страницы одну за другой, вводишь то свое имя, то локации. Боже, что же стало с Хольт Интернейшнл… Смутно вспоминаешь, что Август ван дер Хольт как-то был связан с Кутхом. Нет, Кутха ты ни в чем не винишь. Ты ему даже благодарен. Ты ничего не чувствовал, пока он владел тобой, а теперь ты, почти выздоровевший, один в своей голове, потому что он запросто разорвал птицу. Зато Хольт… Ты улыбаешься. Разминаешь пальцы, словно пианист. То, что падает, надобно подтолкнуть, а потом подобрать выпавший у него при падении бумажник. Когда Олег вернется, он снова станет сказочно богат — ровно на то состояние, которое утратит Хольт. Так увлекаешься, что приходишь в себя уже к вечеру — солнце клонится к горизонту. Надо глотнуть воды, хотя бы воды… Налив стакан, возвращаешься с ним к ноутбуку. Деньги есть. “Вместе” функционирует и растет, но не в том направлении, которое планировал ты. Ладно, пускай живет, все равно альтернатив нет… И кто знает, как однажды пригодится тебе соцсеть, которую ты знаешь от первого до последнего знака в коде? Пора бы оставить ноутбук в покое. Или глянуть новости, не связанные с твоей мнимой смертью, с бедствием в Сибири, со смертями и разрушениями. Но курсор тянется к выскочившему уведомлению аутлука — странно, ты вроде бы закрывал приложение, чтобы не было искушения залезть в почту Олега… Ты барабанишь пальцами по столу. Он ничего не говорил про почту. Только оставил кнопочный телефон и номер, по которому с ним связаться. Пароль и ноутбук он тоже оставил для тебя. Ты изобретаешь тысячу причин, чтобы посмотреть его письма, и уговариваешь себя остановиться. Закрываешь глаза. Вот поэтому тебе никто не доверяет. Потому что ты лезешь куда не надо. Все. Хватит. Оставь. Ты решительно отодвигаешь ноутбук и уходишь на кухню. Олег наказал тебе не забывать поесть, так что пора что-нибудь зажевать. Бродишь по замку, кусая на ходу булку с сыром. Находишь спортзал в подвале — а Олег и не говорил, что он тут есть. Надо было догадаться по спортивной одежде и отличной физической форме Олега. Ты запускаешь беговую дорожку, выключаешь обратно — вернешься к ней позже. Присаживаешься возле аккуратно сложенных на стойку гантелей, пробуешь поднять самую тяжелую, на тридцать килограмм — рука дрожит. Мысль о почте Олега не отпускает ни на минуту. Дурак. Он-то от тебя ничего никогда не скрывал. У него в голове все четко и ясно. Нашел за кем шпионить. Проходит день, за ним второй и третий; Олега нет вот уже четвертый. Он сказал — максимум неделя, так что рано паниковать. Ты все-таки влезаешь во “Вместе”, взламываешь ради интереса. Смотришь на события мира глазами петербуржца — и расстраиваешься. Твоя идея стать народным мстителем была хороша, пока птица не решила иначе. Ты еще поговоришь об этом с Олегом… Но для начала надо вернуться домой. К вечеру пятого дня ты не выдерживаешь. Открываешь аутлук, смотришь одно непрочитанное — ах, просто напоминание о регистрации на рейс… Но взгляд цепляется за пункт назначения. Санкт-Петербург. Зачем Олегу понадобилось возвращаться в Россию? Что за дела у него могут там быть? Уж точно не на службе в спецназе решил восстановиться. Тебя жжет любопытство и тревога. Ты пролистываешь входящие, но там ничего важного; другой аккаунт? Смешно, у человека с паролем “собачка69” не может быть два аккаунта, он и во “Вместе”-то не зарегистрирован. Ты ищешь другие клиенты почты, заходишь в джимейл, тоже мимо, один спам. А потом доходит — надо глянуть папку “Удаленные”. Хочется хлопнуть себя по лбу. Ну конечно, удалить сообщения Олегу ума хватило, а вот почистить “Удаленные” — уже нет. Они ж еще месяц будут храниться, Волк. Ты смотришь первое — документы, имя, короткая легенда — это для Олега. Ладно. Дальше. Архив. Скачать. Лезешь в загрузки. Открываешь. Хочется выругаться. Два десятка фотографий Рубинштейна. Ты с ненавистью смотришь на него. Он вытягивал из тебя душу, он так хотел пообщаться с птицей, он предлагал тебе таблетки, от которых становилось мутно в голове, а птица лишь громче кричала, как ты жалок. Его беседы вывернули тебя наизнанку. Птица стала чаще клевать тебя после его визитов. Ты рассказал ему про детство, сам не зная как, про первое появление птицы, ты выложил ему все как на духу — должно быть, он заставлял тюремщиков что-то подмешивать тебе в воду и еду, иначе бы ты никогда… Вот куда отправился Олег. К твоему психиатру. Ты вскакиваешь. Идешь на кухню за ножом. Сам не знаешь, зачем, кого собрался убивать — Рубинштейна, Олега, себя? Зачем, Волк, зачем ты это делаешь? Чтобы Рубинштейн тебе подтвердил, что я нормален? Что я псих? Моих слов недостаточно? Ты нарезаешь круги по кухне с ножом в руках. Роняешь его и обессиленно опускаешься на колени. Сжимаешь виски пальцами. За окном начинает шуметь дождь — слабый, наверняка короткий. Нет. Олег бы так никогда не сделал. Он не стал бы тебя проверять. Ты ведь жаловался ему, как Рубинштейн терзал тебя. Олег уехал, чтобы отомстить. Ты повторяешь себе это раз за разом. Надо успокоиться. Олег вернется — и ты спросишь. Сердце бьется так сильно, скоро пробьет клетку ребер и выскочит. Холодный пот ползет по спине. Скрючиваешься, обхватив себя руками, и никак не можешь понять, что с тобой происходит. Олег — единственный, кто всегда верил тебе. Даже теперь так быстро сдался и простил. Он не предаст. Но Вениамин Самуилович смог одурачить тебя, что говорить об Олеге? Теряешь счет времени — сколько лежишь на кухне, баюкая у груди нож. Птица бы не преминула сказать, как ты жалок. Она бы получила еще одно подтверждение, что без нее ты слабое, рыдающее существо, не способное на мало-мальски решительные действия. Ты почти слышишь ее слова, а потом произносишь их сам — ты расклеился, истеричка, ты мне противен. Выдыхаешь и медленно встаешь. Весь пропах горечью и нездоровьем. Касаешься виска. Морщишься от головной боли. Оставляешь нож на столе. Темно, так темно, но свет не включаешь. Обходишь кругом кухонный стол. Деньги есть. Документы купишь в даркнете. Но лицо у тебя слишком узнаваемое. Надо было оставить бороду, хоть какая-то маскировка. Волосы… Касаешься прядей. Жалко. Птица бы сказала: нечего жалеть. Нет, птица бы прорывалась с боем. А как она научилась этой уверенности? У тебя. Отобрала у тебя всю страсть к борьбе и реформации, исказила ее и забыла вернуть. Ты опять подхватываешь нож, прокручиваешь между пальцами в легком и привычном жесте — неужели не позабыл? — и идешь в ванную. Кромсать волосы кухонным ножом — дурная затея, но иной у тебя нет. Сначала примериваешься и хочешь обрезать по плечи. Нет, если сечь — то коротко. И, натянув прядь, пилишь ее у самого уха. Ловишь свой взгляд — глаза блестят. Так надо. Ты меня слышишь? Ты один здесь, и ты это сделаешь. Как ты думаешь, птица — твое порождение, или ты — ее неудачный эксперимент? Ты срезаешь пряди, падают мягкие волосы в раковину. Пристально смотришь себе в глаза. Усмехаешься. Ты что, думаешь, здесь есть кто-то еще? И впервые за долгое время тебе не хочется врезать кулаком по зеркалу. Нож бросаешь здесь же. Надо одеться. Лучше всего подойдет одежда Олега — темная, удобная, неприметная. Тренировочные штаны на резинке неплохо на тебе держатся, даром что на бедрах висят, как мешок; то же самое с футболкой и толстовкой. Ты задерживаешь взгляд на зеркале в полный рост на дверце шкафа. Нужна кепка. Чтобы скрыть половину лица. И, может быть, очки. Кто узнает в тебе Сергея Разумовского, который взорвался в вертолете при транспортировке в тюрьму? Никто. Разумовский же не тупица, чтобы выходить на улицы как ни в чем не бывало… Еще полчаса, решаешь ты, и надо идти. Оплатить онлайн и забрать нормальный смартфон в ближайшем магазине, привязать к нему виртуальную карту с деньгами Хольта, отправиться — за Олегом? К Рубинштейну? Или просто сбежать, облегчив всем жизнь? Неважно. Все это можно совместить. Но начать нужно с Олега. Ты возвращаешься к ноутбуку, снова вводишь пароль. И вдруг в темное окно проникает отблеск света. Вскочив, пробираешься к нему вдоль стены, чтобы никто тебя не заметил; и видишь, как в ворота закатывается джип. Запоздало гаснут фары. Он едет по двору, огибает замок. У тебя в голове щелкает — точно, подвал. Черный вход с той стороны. Не парадный, к которому ведет лестница с мраморными ступенями. А обычная дверца, в которую ты не стал выходить, потому что Олег настойчиво просил тебя оставаться внутри замка. Пока ты раздумываешь, как поступить, джип скрывается из виду. В звенящей тишине ты напрягаешь слух. Олег доверчивый, не то что ты; мог ли Рубинштейн запудрить ему мозги и уговорить, чтобы Олег вернул тебя к препаратам и уколам, к вынимающим душу беседам? Все это будет бесполезно, ведь птицы с тобой больше нет, но Рубинштейн не поверит, он измучает тебя до смерти, чтобы достучаться до того, кто погиб месяцы назад. Снизу открывается дверь. Шаги непривычные. Олег так не ходит. Ты подбираешься к лестнице и садишься на верхнюю ступеньку. Все стихает — Олег ушел на цокольный этаж. Или не Олег. Ты забыл взять нож. Ничего. Темно. Ты весь в черном. Сбросишь с лестницы незваных гостей и поможешь им переломать шеи. Прикусываешь губу, стараясь отогнать мысли о том, как хрустят позвонки. Вот и все, что осталось в тебе от птицы: жажда крови. И если раньше тебя пугала она, то теперь ты ее разделяешь. Нет, не разделяешь — больше не с кем; ты принял ее. И тебе еще учиться ее контролировать. Наконец на первом этаже снова раздаются шаги. Олег снимает ботинки — ты угадываешь его по звукам. Тихо, в носках, начинает подниматься по лестнице. Обхватив себя руками, ты говоришь: — Привет. Он резко кладет ладонь на перила, выдыхает. — Серый? Не видно ж ни черта. Ладно. Его ты не сбросишь с лестницы, даже если он пришел тебе шею свернуть. Встав, ты нащупываешь за спиной выключатель. Вспыхивает люстра над потолком, звенят хрустальные шишечки. Олег стоит пролетом ниже и смотрит на тебя, словно впервые увидев. В плаще. С кобурой под плечом. Наконец улыбается. — Новая стрижка? Он поднимается к тебе, ты сжимаешь перила правой рукой. — Мне идет? Олег все ближе к тебе, на расстоянии двух ступеней, и так вы становитесь одного роста. Он, кажется, не спал последние сутки, но от глаз все равно разбегаются лучики улыбки. Тебя отпускает. — Ну, — говорит он, дотрагиваясь до твоих волос. — Непривычно. А чего в моей одежде? — Он наконец становится с тобой на один пролет, приобнимает за талию. — Возбуждает? Все улыбается. Ты заглядываешь в его темные глаза. Важнее всего, Волк, не то, что ты учишься мне заново доверять; важнее, что я тебе беспрекословно верю. * Все пошло наперекосяк — психлечебница горела, под ногами мешался бывший полицейский; Олег дернулся было спасать Рубинштейна — но полицейский его пощадил. Не склонный к сантиментам, Олег все же не сдержал тяжелого вздоха. Он сломал жизнь Игорю Грому, подыгрывая Серому. И стал тот больше похож на тень. Но каждый несет свой крест, и крест Олега — изрядно не в себе, рыж и болтлив… Была надежда схватить Рубинштейна и допросить на месте, но Олег потерял два дня, и пришлось тащить его с собой. Повезло, что доктор был запуган. Почти не шумел. Разок дернулся было в аэропорту к охране, но быстро обмяк — Олег тоже кое-что о запрещенных препаратах и как их колоть знает. Пока они едут из аэропорта Подгорицы, Рубинштейн пробует с ним заговорить. — В каком состоянии теперь Сергей? — спрашивает он. — Мы расстались, не закончив лечение. В таком случае я никак не мог гарантировать, что он не причинит вреда окружающим или себе. Вы говорите, что вы друзья?.. — Хочешь быстрее отделаться — начинай прямо сейчас по порядку говорить, как лечил его, — повторяет, как мантру, Олег. Врачишка увиливает от прямых ответов, пытается заболтать. — Сергей рассказывал, что вторая личность ушла, когда у него появился друг. Это ведь вы? Не думаю, что он завел других приятелей. Олег начинает терять терпение. Психиатр смотрит в окно. Джип мягко взбирается по серпантину. — В бардачке — документы. Покажешь на границе. Вздумаешь поднять шум — пристрелю. И тебя, и погранцов. Но ты помучаешься, прежде чем умереть. Больше психиатр с ним не заговаривает. Подъезжая к границе между Черногорией и Боснией-Герцеговиной, Олег снимает наручники с Рубинштейна, прячет в бардачок вместе с пистолетом. Он не опасается, что Рубинштейн заголосит. Ему самому надо сбежать из страны — кажется, он теперь преступник. Наконец-то им стал. А до этого безнаказанно калечил жизни людям. На людей Олегу, конечно, плевать. Но Серый с его больной головой… Границу они пересекают без вопросов. Рубинштейн тоже устал — помалкивает, только один раз спрашивает, упорно обращаясь к Олегу на “вы”, разрешит ли он что-нибудь съесть и выпить воды перед сессией. — Сессией? — усмехается Олег. Рубинштейн, сняв очки, потирает глаза. — Разве не для этого вы похитили меня? Чтобы я провел беседу с вашим другом и помог ему избавиться от голосов в голове. — Голосами он не страдает, — сам себе говорит Олег. — В кармане двери лежит мешок. Надень себе на голову его сам, будь добр. Рубинштейн медлит, и Олег уточняет: — Это не шутка. Тогда психиатр подчиняется. Границу с мешком на голове они не пересекли бы, а вот следить, куда именно они едут дальше, Рубинштейну совсем необязательно. Подъехав к воротам замка, Олег въезжает во двор и гасит фары. Поднимает взгляд к окнам — темень. Неужели Серый в его отсутствие послушно спит по ночам и ведет себя, как пай-мальчик? Олег скучал по нему — сам удивляется этому чувству, но он снова способен испытывать что-то теплое. Может, зря затеял все это с психиатром. Надо было просто подождать. Он бросает взгляд на Рубинштейна — тот смирно сидит с черным мешком на голове. Ну что ж, зато доброе дело сделал — вывез преступника из страны. Спрятать его от Серого надо. Олег на низкой скорости объезжает замок. Испортит газон и не пустят его больше по старой памяти перекантоваться… Рубинштейну он приставляет пистолет к спине, пока ведет в подвал. Рядом со спортзалом и кальянной есть небольшая комната. Видимо, для тех, кто после кальяна решил уединиться. Там Олег и запирает Рубинштейна, оставив его в наручниках, а ноги у него связаны еще с самого начала поездки. Воды ему занесет попозже. Если тот будет хорошо себя вести и не шуметь. Не включая света, Олег крадется по лестнице вверх. Отчасти ждет, что его встретит опустевший замок. Но все же часть его верит, что Серый не сбежал. Только не после того, как растекался в его руках, твердил “прости” и говорил, что любит. Олег тихо поднимается по винтовой лестнице, касаясь перил кончиками пальцев, как вдруг раздается ясный голос: — Привет. Олег от неожиданности хлопает ладонью по перилам. С сердца камень скатывается. Тут он еще. Никуда не делся. Олег на миг морщится от яркого света. Внимательно разглядывает Серого. Удивляется обкромсанным волосам — ну, если он тут в одиночестве только стрижку себе сделал, то это уже успех, мог бы и чего похуже натворить. И замечает наконец мешковатую на Сером одежду — свои спортивки и толстовку. Серый смотрит исподволь, словно дикий зверь. Олег старается успокоить его голосом, улыбкой. Все же хорошо, Серый. Я вернулся. Олег касается его талии. Напряженный. Мышцы спины — каменные. Ну же, Серый… Второй рукой Олег гладит его по коротким волосам, кладет ладонь на затылок. — Не скучал без меня? — тихо спрашивает Олег. Осторожно, без резких движений лезет ладонью под толстовку, чтобы ощущать Серого ближе. Тот вспотел — ночи сейчас теплые для такой одежды. — По тебе — скучал, — говорит Серый, приникая щекой к его ладони. — А так — мне было чем заняться… Олег прижимает его к себе. Серый просовывает руки ему под плащ, обнимает и поддевает ремень кобуры пальцем. Они не идут в зал — танцуют. Олег чуть подталкивает его назад, не размыкая объятий, а Серый аккуратно переставляет ноги. Он сбрасывает плащ с плеч Олега. Случайно задевает кобуру, и Олег берет его за руку — не трогай. Серый прикрывает глаза. Его едва видно в темноте, свет горит только над лестничным пролетом, а в угол зала не проникает. — Не хочешь раздеться и подождать меня в кровати? — шепчет Олег. — Мне бы с дороги привести себя в порядок… — Не хочу, — отвечает Серый и, обвив его шею руками, целует. Олег сдается. Ничего. Рубинштейн подождет. Не помрет еще час без воды. Олег подхватывает Серого под зад и в пару шагов сажает на письменный стол, сдвигая ноутбук в сторону. Серый выпутывается из толстовки, а Олег снимает кобуру и отбрасывает ее подальше. В сейф уберет потом. Серый лезет ему под рубашку, нетерпеливо расстегивает половину пуговиц. Пальцы у него ходуном ходят, и легкая тревога касается сердца, а впрочем — он возбужден и взбудоражен, чему тут удивляться. Олег дотрагивается до его волос — да, теперь не сожмешь в кулак… Странно проводить по коротко обхряпанному затылку, по неровным прядям. Серый же едва не мурлычет, и Олег массирует подушечками пальцев его макушку. Прикусывает его губы, прежде чем поцеловать. Пальцы Серого — уже на ширинке брюк, вжикает молния. Он тянет их вниз. Соскальзывает губами на колючую челюсть Олега, шепчет: — У нас ведь полно масла, Волк, да?.. Давай задействуем? — Ты с ума сошел? — Лет пять назад еще, — звенит он нервным смехом. Олег запускает пальцы ему в волосы, ведет губами по скулам и прикусывает мочку уха. От мысли, чтобы взять Серого, пересыхает во рту. И Серый, безошибочно ловя его колебания, добавляет: — Я принесу. Сейчас. Он ловко проскальзывает мимо Олега, быстрым шагом — на кухню. Олег оборачивается ему вслед — и что с ним произошло? Говорит нормально, выглядит совсем как адекватный человек. Серый возвращается, на миг замерев в проеме двери с бутылкой оливкового масла в руках. Олег чувствует себя глупо — нет, с маслом он еще не трахался, и даже не уверен, что так получится. — Ты точно хочешь?.. — на всякий случай интересуется он и пытается отговорить: — Я съезжу завтра в аптеку. Неужели не потерпишь? — Не ломайся, — велит Серый, подходя ближе, и в тоне его звучит что-то металлическое, полузабытое. — Не командуй, — отбивает Олег и, схватив его за талию, резко разворачивает и укладывает грудью на стол. Наклоняется, прижимаясь к ягодицам, проводит носом по загривку. Вжавшись щекой в столешницу, Серый издает едва слышный стон. Олег жадно касается ладонью его талии, бедра. Прикусывает шею и шепчет: — В последний раз, Серый: не передумал? Он налегает грудью на спину Серого, член ложится ему между ягодиц. Серый шумно и часто дышит. — Я совершал и более безумные поступки. Хватит медлить. Олег обводит языком его ухо. Перехватывает одной рукой бутылку с маслом со стола, сует ее Серому: — Открывай. А сам стаскивает с него спортивки вместе с трусами до колен, приспускает и свою одежду. Заводит то, что они так и не разделись. Он сжимает голую задницу Серого, легко шлепает, и тот неожиданно громко ахает. Олег делает себе пометку на будущее. Серый возвращает бутылку на стол, и Олег льет масло на ладонь — слишком много, не рассчитал, плевать, потом уберет со столешницы лишнее, ноутбук не залил — и то хорошо. Скользкими пальцами он проводит между ягодиц Серого, и тот вздрагивает. Вытягивается расслабленно грудью по столу, вцепляется в край. Олег поглаживает его по пояснице. Жаль, что без света. Он останавливается, коснувшись отверстия. Надавливает подушечками. Слышит дыхание Серого. Хочет быть с ним мягким. — Олег, — хрипло просит Серый. И Олег проникает — двумя пальцами скользит внутрь. Серый выдыхает стон. Чуть выгибается. У Олега кровь стучит в висках. Входит так легко. Серый расслабленный. Доверяет. Олег разводит пальцы, растягивает его аккуратно. Не удержавшись, прижимается членом к его ягодице, и Серый тут же заводит руку назад, притягивает к себе за бедро ближе. Олег наклоняется. Прижимается лбом между лопаток. Вставляет три, четыре — ритмично, неглубоко, и Серый только постанывает изредка. — Хорошо? — шепчет Олег. — Оч-чень… Выпрямившись, Олег льет масло на другую ладонь и обхватывает член Серого. Скользко, только нет запаха смазки. Серый едва слышно ахает каждый раз, когда Олег толкается в него пальцами. Кажется, достаточно. Он на миг отстраняется — Серый тут же оборачивается, ища его взглядом. — Я здесь, — тихо говорит Олег. Смазывает член. Облокачивается прямой рукой о стол, другой, придерживая за основание, приставляет головку к кольцу мышц. Серый ждет и чуть шире расставляет ноги. И Олег плавно толкается внутрь, обхватывает упоительно плотно, тесно. Не спешит. Медленно подается вперед и ложится грудью на спину Серого. Выдыхает ему в ухо. Вжимается лобком ему в ягодицы. Серый еле дышит под ним. Олег вытирает ладонь о его футболку, внешней стороной проводит по взмокшему лбу Серого. Он тысячу раз представлял себе, как сделает это, как пригвоздит его к месту и вставит, как Серый сам перекинет ногу через его бедро и насадится сверху; представлял в разных позах и местах, чтобы кончить быстрее. А в результате лежит на нем в одежде, Серый тоже так и не разделся, и трахаются они с помощью оливкового масла. Олег фыркает, прижимаясь к его загривку. Серый, заведя руку назад, шлепает его по бедру. — Заснул? — спрашивает, и в голосе его золотится смех. Олег целует его в висок. Начинает двигаться — по чуть-чуть, неторопливо. Все отходит на второй план. Остается только Серый. Он берет его плавно, трепетно. Кончиком носа проводит по уху. Ищет, как Серому будет лучше. Тот привстает на цыпочки, и Олег подстраивается. Въезжает в него — и слышит наконец заветное: — Да… так, Олег… Подсунув одну руку Серому под шею — не задушить бы, — Олег повторяет движение. Неглубоко, под правильным углом. Серый постанывает. Олег едва сдерживается, чтобы не войти на полную. Нет. Не сейчас. Он предплечьем чувствует горло Серого, движется его кадык — сглотнул. Целует его в затылок, в висок, и Серый поворачивает голову. В губы. В приоткрытый рот. Олег целует его и — нет, не трахает. Любит. Занимается любовью, как ни с кем не занимался. Словно всю жизнь он ждал этого момента, чтобы в чужом доме, на дубовом столе любить только его. Серый находит его ладонь и сжимает пальцы. Свешивает голову вниз — устал шею выворачивать для поцелуя. Олег прижимается к нему губами. И — быстрее, еще быстрее… Он перестает сдерживать себя, а Серый — стоны; от каждого толчка он едва не вскрикивает. Олег опускает руку на его член, пытаясь поймать свой же ритм. Сбивается. Серый, кажется, и не замечает. Снова вцепляется в столешницу пальцами. Олег накрывает его собой, вжимается в него всем телом, ближе уже невозможно — и кончает в него. Оглушительно тихо — и Серый громко, с хрипом втягивает воздух. Олег, пытаясь отдышаться, подается было назад, но Серый быстро говорит: — Нет. Хочу, пока ты внутри. Олег прикусывает его плечо через футболку в неизбывной нежности. Ласкает его, пока еще член внутри его теплого шелкового тела. Серый на взводе. Напрягает поясницу, прячет лицо в изгибе локтя. Олег быстрее работает запястьем — и Серый кончает, Олег чувствует это еще до того, как выстреливает сперма — сжимаются мышцы ануса на его полурасслабленном члене. Серый всхлипывает, кажется, украдкой стирает слезы с глаз. Олег обхватывает его поперек груди руками, вздергивает на ноги и прижимает к себе. Колени у Серого дрожат. Олег никак не может перестать целовать его шею, плечи через одежду, подбородок и щеки. Серый откидывает голову ему на плечо. Олег затихает. Они пару минут еще стоят в тишине, касаясь друг друга. Потом Серый обессилено сползает на колени. Слабым голосом говорит: — Иди… руки от масла отмывай. Я тут подожду. Олег поправляет брюки, застегивает ширинку. Переступает через кобуру с пистолетом в ней — ай, ладно. Пусть лежит. Серый глубоко дышит. Оглядываясь на него, Олег проходит по коридору к гостевой ванной. Неплотно прикрывает дверь. Помочившись, включает воду, намыливает руки. Смотрит на свое отражение. Нет, не верю. И он бросается в комнату. Ни кобуры, ни Серого. Он сбегает по лестнице вниз — уже опустевшая кобура валяется на ступенях. Раздается выстрел — ну да, глушитель Олег скрутил еще в машине, чтобы убрать пистолет; он перемахивает через перила, приземляется на пролет ниже. Мчит на звук, ему даже кажется, он чует порох. Слышит крик Рубинштейна и вопль Серого: — Закрой рот! Олег перепрыгивает через упавший стул — перед ним распахнута дверь, замок прострелен; Рубинштейн сидит на полу, держась за лицо, и между пальцев его стекает кровь, а Серый навис над ним, приставив пистолет ему ко лбу. — Серый. Пистолет. — Олег произносит предельно спокойно и на максимальной громкости, которая ему теперь доступна. Протягивает руку. Серый оборачивается к нему. Зрачки превратились в точки, волосы дыбом. — Нет, — отвечает он одними губами и вновь обращает все внимание на Рубинштейна. * Ты следишь, как Олег, оглядываясь на тебя, уходит. Медлить нельзя, хоть сладкая нега и растапливает тело. Почему ты решил отвлечь его именно так? Потому что ты не знаешь, что совершишь дальше; потому что Олег может оставить тебя навсегда. Ты в одно движение подбираешь кобуру, проносишься мимо кухонного стола — ножи, ножи лежат в ящике — и бежишь вниз по лестнице. Вытягиваешь пистолет из кобуры, чтобы не тратить времени потом. Включаешь везде по пути свет, приглядываешься. Олег прошел по мокрой траве, в этих же ботинках повел Рубинштейна в комнату… Едва заметные следы. Тебе хватает. Пока ты на адреналине, ты бы по запаху нашел своего доктора, своего мучителя, ты бы пришел к нему, как ищейка. Дверь заперта, и ты, недолго думая, стреляешь в замок. Ничего, много пуль не понадобится, так ведь, Вениамин Самуилович? Пинком распахиваешь дверь. Рубинштейн сидит на стуле, сгорбившись, руки его в наручниках, лодыжки связаны. Он поднимает на тебя лицо, мелькает короткий испуг, ах, вы ведь всегда опасливо смотрели на все мои ссадины, боялись, когда другие заключенные шумели, уверены вы были, лишь когда сумели запереть меня на месяц в своей клинике, не так ли? — Добрый день, Сергей, — произносит он. Ты наотмашь бьешь его дулом пистолета по лицу, очки слетают в сторону, из носа брызжет кровь, и он с криком падает на спину. — Закрой рот! — орешь ты, брызжа слюной, и приставляешь пистолет к его лбу. Вот оно, вот, вот чего ты ждал так долго, ты должен отомстить ему за всю боль, что он причинил, за то, что вытащил птицу наружу, за то, что она сожрала тебя, перемолола и выплюнула, он умрет, он будет холодным и никому уже не причинит вреда, он… — Серый. Пистолет. Голос на миг отрезвляет тебя. Ты оборачиваешься. Смотришь на Олега, будто видишь его в первый раз, но наваждение проходит. Ты выдыхаешь. — Нет, — коротко качаешь головой и вновь смотришь на Рубинштейна. Тот едва шевелится, морщится — из носа у него течет кровь, при падении он, наверное, зашиб спину. Так и надо. Ты пинаешь ножку стула, вместе с которым он опрокинулся. — Серый… — Сергей, — чуть гнусавя, произносит Рубинштейн. — Я вас узнаю. Я же вижу — это вы, а не вторая личность. Разве вы убийца? Вопрос ставит тебя в тупик. А разве нет? Если твои руки убивали людей, пусть даже твое сознание едва тлело, разве ты перестаешь быть убийцей? Ты позволяешь себе смешок. — Вы больше не заговорите меня, — цедишь ты. — Да и, будем честными, скоро вам нечем будет говорить. Сначала я прострелю вам горло, а следом — и голову. Птица бы разбиралась с вами более затейливо, но ее — увы! — больше нет. Ты надавливаешь дулом пистолета на лоб Рубинштейна. На плечо ложится ладонь Олега. Ну же, давай, Волк, спроси, как ты любишь, уверен ли я. Да, абсолютно уверен. Вот она, моя жажда крови, так удивлявшая все это время, она наконец нашла выход. Я убью этого человека — и стану самим собой. Последнюю мысль ты озвучиваешь. — Серый, верни мне мой пистолет, — повторяет Олег. — Сейчас же. Он приказывает так уверенно, что ты даже немного теряешься. Выпрямляешься, зачесываешь назад волосы со взмокшего лба. — А иначе что? — глумливо спрашиваешь у Олега. — Ну, иначе я уйду, — говорит он. — Я его сюда не для мокрухи притащил. — Вашего друга интересовало, как протекал процесс лечения, — вмешивается Рубинштейн. — Сергей, я уверен, что мы можем сесть и спокойно поговорить. Вы изменились, но… — Но не вашими стараниями! — вскрикиваешь ты. Опять переводишь взгляд на Олега, на его протянутую ладонь. Помедлив, вкладываешь в нее пистолет рукоятью вперед. — Молодец. Пошли. — Нет, Олег. Сперва скажи, зачем он здесь. Ты вновь смотришь на Рубинштейна. Он, отняв руки от лица, пытается сесть. Наконец ему удается. Тебе так спокойно. Ты животом чувствуешь короткое лезвие ножа, спрятанного под резинкой спортивок. Все еще владеешь ситуацией. Олег вздыхает. — Давно спланировал. Думал, узнаю, чем он тебя накачивал. Пойму, как тебя в норму привести. — А я пришел уже сам, — говоришь ты. — И толку от него — ноль. Ты пинаешь Рубинштейна в колено. Он вздрагивает. Не поднимая взгляда, он бормочет: — Это не норма, Сергей. Вы от нее далеки. Скажите, вы помните все, что с вами было? — он резко вскидывает голову и смотрит тебе в глаза. — Тварь, — цедишь ты. Рубинштейн дергает уголком губ, испачканных в крови. Попал. Он всегда ухитрялся попасть в самое больное. — Вот видите, — обманчиво-мягко говорит он. — Вам предстоит еще долгая работа. Возможно, с другим специалистом, раз вы больше не доверяете мне. Я не знаю, как теперь вы договариваетесь со второй личностью. Но очевидно, что она не отдала вам контроль полностью. Теперь ошибся. Усмехнувшись, ты присаживаешься рядом с ним на корточки, придерживая нож. Самое короткое лезвие. Ты прихватил его на всякий случай. Тебе его хватит. — Птицы больше нет, — задумчиво говоришь ты. — Все лучшее от нее я забрал. Вернее, забрал то, что она пыталась украсть. И здесь теперь только я. Да, часть воспоминаний ушла… — Их можно вернуть, — вставляет Рубинштейн. — А я не хочу, — отвечаешь ты и выхватываешь нож. Олег ловит твою руку. Кончик лезвия — в сантиметре от горла Рубинштейна. — Пусти, — шипишь ты. — Пусти, Олег. Я не хочу тебя ранить. Почему ты защищаешь его? — срываешься на крик. — Да потому что не верю, что ты маньяк, Серый, — выплевывает Олег. — Ты меня убеждал — это все Птица, а ты безобиден, и как я должен реагировать? Ты тяжело дышишь. Рубинштейн, распахнув глаза, смотрит на Олега, начинает торопливо: — Я говорил Сергею о том же, он совершенно нормален, убийства, теракты — дело рук второй личности… — Заткнись, — беззлобно бросает Олег. Ты поворачиваешь к нему лицо. Он, присев рядом с тобой, тянет твою руку вниз. — Серый, — зовет он. — Ты можешь его убить. Кого угодно можешь грохнуть. А остановиться — слабо? Ты опускаешь глаза. Можешь ли ты остановиться? Птица не могла. Птица на любое поражение реагировала криком, ей нужно было отомстить кровно. А ты? Умеешь ли ты прощать и быть милосердным? Олег тебя простил после пяти пуль. Сможешь ли ты хоть вполовину уподобиться его великодушию? Или — вскроешь горло Рубинштейну, и пока он будет хрипеть, погибая, снова попросишь у Олега прощения, обещая, что такого не повторится? А если и повторится, то тебя я не трону, Волк, всех убью, кроме тебя, и вовсе не потому, что мне диктует это птица, а потому что сам захотел… — Хорошо, — вполголоса говоришь ты и разжимаешь кулак. Нож падает на пол. — Мне не слабо. Я могу оставить его жить. — Вот и молодец, — тихо отвечает Олег. Берет тебя за плечи, помогает подняться. Не удержавшись, ты плюешь на Рубинштейна. Слюна попадает ему на пиджак. — Пойдем. Олег уводит тебя из комнаты. Поникнув, ты еле переставляешь ноги. Ты пощадил своего мучителя, но мира тебе это не принесло. — Как я разговариваю? — спрашиваешь ты без особого интереса. — Идеально. Совсем нормальный стал. Ты усмехаешься. Олег поддерживает тебя, пока вы поднимаетесь по лестнице. — И все равно, Олег, — глухо говоришь ему, — я думаю только о том, чтобы порезать ему горло. Я ненавижу его. Я птицу не так ненавидел, как его. А ведь из-за птицы я не помню, что натворил. И не верю, что попали в тебя все пять пуль. — Так может, посмотришь? — отвечает Олег. — Узнать наверняка не хочешь? Ты останавливаешься, чтобы взглянуть на него. Он всерьез? Да. Серьезнее некуда. Ты отступаешь на шаг. Мотаешь головой. Нет, нет, тогда ты точно сойдешь с ума. Быстро проходишь в комнату, к окну. Глотаешь свежий воздух, пытаясь успокоиться. Олег вздыхает за твоей спиной. — Да, вижу, что ты пока что не готов… Я так устал, Серый. Но спать спокойно теперь не лягу. Наверное, рановато выпустил тебя из комнаты. Ты вздрагиваешь. Как же он разочарован в тебе. Трусливом, жалком, все, что можешь — лишь угрожать связанному человеку пистолетом, а встретиться лицом к лицу с тем, что натворил, — нет, здесь ты сдаешь назад. Ты никогда не излечишься, если не взглянешь страху, стыду, боли в глаза. Облизываешь губы. Оборачиваешься. — Ты прав. Мне пора узнать. Что я сделал с тобой, Олег? Он недоверчиво хмурится, но ты ждешь. И он, помедлив, расстегивает рубашку, сунув пистолет за пояс. Расстегивает манжеты. Ты делаешь к нему шаг, его рука дергается к пистолету. Ты поднимаешь ладони. — Я сам, — говоришь ему. Он берет пистолет в руку, а ты разводишь полы рубашки. Упираешься взглядом прямо в грудь. Скользишь по ней ладонью. Россыпь черных волосков по белой коже. И тогда натыкаешься на первый шрам над ключицей. У него розовые края, он гладкий. Касаешься его кончиком указательного пальца. Игорь Гром переставляет фигуру, твой слон уходит с поля. Трещит электричество, нагревается микросхема в ошейнике, обжигая Олега, но взрыва почему-то нет. Второй — на левой половине груди, повыше соска. Такой же гадко-гладкий, с неровными краями. Микросхема не срабатывает, и в тебе вспыхивает истеричная радость, но в следующий же миг ты оказываешься так далеко, что не выйти на свет, не перехватить контроль, ты умоляешь — не надо, раз не сработало, значит?.. Ты не знаешь, что это значит, а птице подавно плевать. Она смотрит на Олега, скалясь, а он видит не ее, а тебя, будто ты способен, глядя на него, столь безумно улыбаться. Олег приспускает рубашку с плеч. Вот он, третий шрам — на плече, прошел через мышцу. Птица скалится, а Олег растерянно смотрит, не веря. Правила есть правила, и птица поднимает твою руку, тяжесть пистолета тянет ладонь вниз, и ты хочешь разжать пальцы, но не получается. Рука дрожит. Четвертый шрам — под ребрами, на мышцах пресса, рельеф которых так приятно считывать ладонями, но теперь ты то и дело возвращаешься к округлому шраму, где вошла пуля. По губам Олега ты читаешь — не надо. Может быть, он даже зовет тебя по имени, но птица ослепляет тебя, затапливает сознание так, что ты задыхаешься, тонешь, твои дрожащие руки покрываются черными, как деготь, перьями, и палец ложится на курок. Наконец пятый шрам — на уровне пупка, только правее. Ноги тебя уже не держат, ты стекаешь на колени и утыкаешься лбом в живот Олегу. Птица раз за разом спускает курок, оглушительные выстрелы стучат словно град по стеклу, тебя там нет, ты есть, ты всегда был. Олег лежит в луже собственной крови, твое сознание проскакивает на миг, лишь когда запястий касается холод наручников, а птица выклевывает твое сердце, будто недостаточно того, что ты потерял человека, которого любил. Ты борешься с рыданиями, ты вспоминаешь так четко — каждую секунду, что провел вместе с птицей в Венеции, вспоминаешь каждую минуту слабости, когда переставал с ней сражаться. Даже когда она отпускала тебя, ты не решался этим воспользоваться, ты изучал свои сны и искал Кутха. Значит, желание птицы отомстить совпадало и с твоим тоже, вы находили с ней точки соприкосновения, и ты попросту дал ей совершить то, на что у тебя никогда бы духу не хватило, а она… Она сделала куда больше, чем ты просил. — Я помню все, — выдавливаешь ты, и слезы все-таки катятся по лицу. — Я помню все, Олег. И я не хочу быть тем человеком, кто я есть. Он опускается рядом с тобой на колени. Обнимает за плечи. — Это же Птица, — пытается утешить он. — И часть ее — навсегда со мной, — шепчешь ты. — Навсегда со мной… * Олег уже жалеет, что именно сейчас сорвался и напомнил о своих ранах. Он отводит Серого в ванную. Его бьет крупная дрожь. Кое-как Олег укладывает его в горячую воду, надеясь, что он успокоится. — Не топись, понятно? — в шутку говорит он и уходит проверить Рубинштейна. Приносит ему булку, бутылку воды и пятьдесят евро. Отстегивает наручники. Протягивает полотенце с кухни — пусть вытрет кровь. Говорит: — Скажи спасибо, что вывез из России. Там бы уже в СИЗО сидел. На. Проваливай. Он сует деньги Рубинштейну. Тот, нашарив очки на полу, надевает их и говорит: — Благодарю вас. Олега передергивает. Он возвращается к Серому. Тот лежит в ванной, свесив голову на бортик. Грустит. Ну, хоть не плачет. Олег садится на крышку унитаза, пытается разрядить обстановку: — А ловко я тебя на слабо развел, когда ты мозгоправа хотел пристрелить, а? Серый чуть улыбается. — Да… отпусти его, Олег. Он ничем мне не поможет. — Уже отпустил. Серый протягивает руку, и Олег сжимает его пальцы. — И все-таки… чем ты без меня занимался? — решается спросить он. — Да так… взломал Хольта, сделал нас богатыми… — Серьезно? — изумляется Олег. — Ну да, делов-то, — морщится Серый. — Потом нашел фотки Рубинштейна у тебя… и как-то все само, — вздыхает он. — Понял, что слишком привык. Привык, что птица все делает за меня. Птица сильная, самоуверенная, а я — так, на ее задворках. Но ведь этому она научилась у меня, — Серый поднимает васильковые глаза на Олега. — Все лучшее, что в ней было, она забрала у меня. И я верну все. Может, не сразу. Но оно где-то здесь. — Серый касается груди ладонью. — Прости меня. И ее тоже. — Лучшее, что есть в тебе, она как раз взять забыла, — невесело произносит Олег. — Наплавался? — Угу. Можно спускать воду. Олег так и не понимает до конца, как Серый ухитрился договориться с самим собой. Решает не забивать этим голову. Он обнимает его во сне, прижимается губами к коротким волосам. Засыпая, думает: пора сменить обстановку. В Мексике можно схорониться. Свежий воздух Серому пойдет на пользу. А еще — чересчур острая еда, он иногда такое любит. Нужно развеяться. Однажды Серый спросит, как Олег выжил, и он расскажет ему про больницу. Однажды Серый захочет вернуться в Петербург — и куда деваться, Олег согласится. Пока он засыпает с Серым и оставляет все плохое во вчера.