Часть 1
30 марта 2026 г., 15:19
Утро у Жилина выдалось скверным. Полчаса не мог найти ни одной выглаженной рубашки, прежде чем вспомнил, что все приличные вчера сжёг Игорь. А те, что не сжёг — утопил, попытавшись потушить. Обещался раздобыть чего-то, но кто знает, где его черти носят? Пришлось идти в мятой, немного жмущей в плечах. Со школьной скамьи осталась. Последний подарок от матери Катамаранова. До сих пор где-то на внутренней стороне, ровнёхонько у сердца красуются круглые буквы: «Будущему полковнику, на память». И ниже кривенько, но со старанием, дописано: «Чтоб не забыл ко мне вернуться, мент». Жилин зачем-то смотрит на неё долго-долго и прижимает к груди, зарывается носом. Мимолётно пахнет розами. Мама Катамаранова их любила, у неё были эти особенные духи, ни с чем не спутаешь. Жилин представляет её нежные руки, треплющие по волосам, мягкий голос и строгие глаза. Чувствует нотки скипидара — улыбается. Представляет Игоря и его кривые буковки, его ухмылку и закушенную губу от усилия и кропотливого труда. Всё-таки как же хорошо, что они друг у друга есть.
Из блаженных мыслей его вынимает странное давящее чувство, когда он берется за ручку двери. Странная мысль вдруг посещает его, колется, кусает — кажется, что прежним он сюда уже не вернётся. Игорь говорит, что человек иногда предчувствует свою судьбу, будто касается ее кончиками пальцев. Но всё это сказки для Жилина. Конечно, ему теперь небезопасно жить в этом городе, ведь он совсем недавно покусился на жизнь самой Стрельниковой. Убивать он ее никогда не хотел, он вообще не считает, что кто-то может заслужить смерть — даже самый страшный преступник. Но теперь судьба Нателлы неизвестна, а Жилину угрожает вполне себе реальная опасность — возмездие от Железных Каблуков, остающихся преданными до самого конца. Каждую минуту Жилин проводит в страхе, оглядывается, прислушивается. Теперь он спит со включенным светом. А часто вообще не спит. Игорь приходит к нему ночевать так часто, как может, чтобы посторожить сон своего мента.
Но сегодня утром Жилину придется идти на работу одному.
Он закрывает дверь в свою квартиру, ключ, как обычно, кладет в нагрудный карман, но почему-то долго не решается отпустить дверную ручку. И когда дрожащую руку он всё-таки суёт в карман брюк, он вдруг чувствует, что какая-то маленькая, но тонкая ниточка порвалась, оставшись висеть мертвым концом без начала. Эти глупости Жилин, конечно, старается не брать в голову. Показалось. Почудилось. Просто игра воображения. Надо собраться с духом и идти на работу. Всё-таки он все ещё несёт ответственность за спокойствие в этом городе.
Слышны выстрелы. Жилин все ещё не верит, что стреляли в него. Железные Каблуки передали привет от Нателлы, как он и боялся. Милиционер прижимается спиной к стене, сползая по ней на бетонные ступеньки. Вокруг ни души. Никто не поможет.
Мир утекает вместе с тёплыми струйками крови, небрежно заливающими асфальт и стену, окрашивая мир в багровые тона. Чернота перед глазами, кажется, становится осязаемой, такой плотной, что её можно зачерпнуть горстью. Стоит этой мысли промелькнуть в голове — как вдруг Чернота, словно она подслушивала всё это время, устремляется навстречу. Жилина вдруг окатывает волна жгучего холода. Не того, какой бывает морозным зимним утром, когда ветер срывает фуражку, если её не придержать, и от которого можно закутаться в тёплый китель. Это тот холод, который пронизывает шею, спину, позвоночник и подушечки пальцев, когда читаешь в некрологе про несчастный случай на заводе; когда видишь белый силуэт, выведенный на асфальте; когда на месте преступления на тебя смотрят детские остекленевшие глаза. Этот холод всегда сопровождает смерть.
Мысли проносятся так быстро, что кажется, будто они обрели свой разум и стали похожи на роящихся насекомых. Но среди этого Жилин улавливает одну — Смерть. Это смерть.
Чернота впивается миллиардами склизких иголочек, щупальцами обволакивая и укачивая. Она тянется к шее, нежно проходится по лицу, губам… Она уже внутри. И Жилин захлёбывается. Она жидкая, тягучая, она разрывает горло и душу на части. И ему бы хотелось откашляться, вынуть из себя эту дрянь, если бы только он всё ещё был жив. Но он не может пошевелиться. Это злит, так, что хочется кусаться, царапаться или хотя бы бежать. Но злость не может перекрыть агонию.
Внезапный огонёк света заселяет надежду в сердце милиционера — раз в этом ужасном месте есть свет, то ещё не всё потеряно. Но вдруг рядом загорается ещё один огонёк и ещё, и ещё. Огоньки хищно впиваются в недвижное тело взглядом, и Жилин понимает — это глаза. И они все смотрят на него.
Смотрят.
Смотрят.
Смотрят Смотрятсмотрятсмотрят. Каждый взгляд обжигает, словно кипящая смола, но Чернота тут же сменяет контраст холодом. Но Жилин не может умереть. И осознание этого страшнее всего — пытка никогда не закончится. Он обречён. Навсегда. Один. Жилин чувствует единственное тепло здесь — чужие пальцы в своих волосах. Горячее дыхание обжигает ухо, но слова почему-то оставляют сладкий привкус на губах: — Я заберу тебя домой. Внезапная вспышка обволакивает тёплым слепящим светом, и вот уже нет ни глаз, ни темноты. Только белая странная пустота вокруг. Едва разлепив глаза и проморгавшись, Жилин принимает положение сидя. Хотя можно ли сказать, что он сидит, если поверхность под ним — бесконечное холодное пространство, видимое от края до края горизонта, куда ни глянь? Человеческие и милицейские вопросы роятся в голове. Почему? Кто это сделал? — Я, Серёг. Это я. Голос раздается везде и ниоткуда. По нему нельзя определить, принадлежит ли он мужчине или женщине, старику или ребенку. В нем есть все сразу, но ничего похожего на то, что Жилин когда-либо мог слышать. — Н-ну-ка перестань ш-шутить, голубчик! — едва собравшись с силами выдавливает он. — Что происходит? Последнее слово он произносит с надрывом лопнувшей струны, таким звонким и тягучим, что разлетается по небытию и больно бьёт того, кто слишком близко. Безликая масса хаоса появляется у него за спиной, и он чувствует это мурашками, пробежавшими по шее. Повернуться страшно. Но не видеть ещё страшнее. — Это ещё что? — сердце Жилина уходит в пятки от представшей картины, но железную милицейскую волю не пропьёшь, поэтому Серёжа сжимает кулаки, хоть и не имеет сил подняться на ватных ногах. — Я — неотвратимый хаос. Посланник Судьбы среди смертных. Бесформенная масса вдруг замирает, её изуродованные черты обращают весь свой взор на Жилина. — Н-но для тебя я… т-такой, — в ту же секунду произносит голос Катамаранова. — Игорь? — ужас смешивается с облегчением в голове у Жилина. — Почему ты? Что это? Мой хороший… Как же так-то? Он хватается за голову и зарывается в волосы, царапая кожу ногтями. Не больно. НЕ БОЛЬНО. Он смотрит на Катамаранова, как ребенок, которому сказали, что мама больше за ним не придет. Эту боль Игорь чувствует, как свою. Ему тоже так говорили когда-то. Он не знает, что ещё сказать, как объяснить. Он садится на пустоту рядом и кладет свою по-человечески тёплую руку на чужое колено. Выдает первое, что приходит ему на ум: — М-мне очень жаль, Серёж, — его голос впервые на памяти Жилина звучит так неотвратимо тихо. — Я б-бы все отдал… Никому бы н-не пожлал. Но и п-потерять я тбя не могу. Не могу просто… Жилин с ужасом продолжает протыкать его взглядом. Осознание накатывает волнами, в которых не получится захлебнуться, ведь ты уже умер. У м е р. Крупная дрожь одолевает каждую клеточку тела Жилина. У всякой железной воли есть предел. Перед лицом смерти бессилен даже храбрый детектив. Он всхлипывает и по-детски тянется к Игорю. Тот обнимает его, осторожно, будто неловко, накрывая своей огромной тенью, впитывая одеждой чужие слезы, от которых невыносимо колет в груди. Тёплые руки, обычно пахнущие скипидаром, успокаивают, в них хочется спрятаться, укрыться. Перед глазами невольно всплывают образы то ли из детства, то ли из другой жизни. Снежки, школьная еда, простуда, книжки-детективы, тот злосчастный день в лагере. Почему он вообще об этом подумал? Так и проносится жизнь перед глазами? Ты просто пытаешься понять, в какой момент всё пошло не так, перебирая маленькие кусочки своего паззла, думая, что сможешь что-то исправить? Да, и Жилин, как настоящий детектив, хочет знать ответы. Размазывая по щекам оставшиеся в глазах капли, он отстраняется и смотрит, смотрит, смотрит. Перед ним абсолютно точно тот самый, его Игорь. Такой же затуманенный взгляд, нечитаемые эмоции и жар, исходящий от его тела. Почему же сейчас он оказался здесь с ним? — Игорь, ты… тоже умер, что ль? — слова срываются с губ Жилина, но ему кажется, что это говорит кто-то другой. Катамаранов выглядит растерянным. Словно он репетировал эту реплику уже тысячу раз, но именно сейчас он позабыл всё на свете и совсем оказался к этому не готов. Он смотрит, не отрываясь, Жилину в глаза и только произносит: — Я покажу. Его неестественно горячие руки нежно касаются щёк Жилина, притягивая его к себе. И в тот момент, когда Катамаранов касается своим лбом чужого лба, Серёжа непроизвольно зажмуривается, а когда открывает глаза, то вновь чувствует себя ребёнком. Мир вокруг кажется нереалистично красочным, вон соловей запевает свою трель, а вон там листик несётся по своим делам, подгоняемый ветром. И всё со всем связано, каждая травинка, каждый камушек, корешок. Нет в этом мире никого отрешённого, никого одинокого. Кроме него самого. Жилин морщится, не признаёт эти воспоминания, они — не его. Это то, как видит мир Катамаранов? Всё вокруг живёт и колеблется, ниточки переплетаются, дёргаются, рвутся и снова вырастают. Но с ним что-то не так. Его ниточки вялые, не натянутые, словно мёртвые. Да и не ниточки это как будто, а канаты. Тяжёлые такие, неподъёмные. Один лишь раз канатик какой-то зашевелился — когда он с Серёжкой Жилиным познакомился. И каждый раз, когда он трогал его, когда сбегал с ним показывать красных синиц, когда они вместе получали за это по шапке и шли отрабатывать, переводя бабушек через дорогу, канатик становился всё легче, всё чувствительнее, всё тоньше, так что Игорь начал бояться, не оборвётся ли он совсем. Не мог он Серёгу потерять. Тот и не думал теряться, конечно. Тоже к нему привязался, хоть и не понимал, почему так легко рядом с ним становится. Жилин тоже тянулся к нему, их верёвочки вместе сплетались, образуя самую настоящую жилку, пульсирующую, самую-самую на свете настоящую. И от этого становилось как никогда радостно, хотя вслух этого, конечно, никто не произносил. Но что-то не так, чья-то ниточка отчаянно трепыхается, как муха в паутинке. Перед ним сидит лисёнок, угодивший в капкан, а сердце так бешено бьётся. Он убегает от бандитов, отвлекает их внимание на себя, а они уже наступают ему на пятки. Но он не может просто пройти мимо, дёрганье ниточки отдаётся неритмичными стуками в висках, оно не даст ему покоя. Он подползает к лисёнку и заглядывает в его чёрные глазки-бусинки. И весь мир словно отражается в них, целая вселенная в этом маленьком рыжем тельце, млечные пути струятся бурлящей от страха кровью, клыки — это кометы, красивые издалека, таящие опасность близко. Как же он может оставить что-то живое на гибель? И пускай, поймают его хулиганы, отмутузят, заставят окунаться в ледяное озеро, а потом унизительно заберут всю одежду, так что придётся идти с позором обратно и мёрзнуть на ветру. Пускай. Этот маленький комочек жизни того стоит. Но так просто Игорь сдаваться не собирается. Впереди он видит единственное спасение — старый обветшалый дом, прямо как в страшных сказках о злых волшебницах и колдунах. Но с ними, с магическими, обычно можно договориться. А хулиганы слушать его предложения не станут. Поэтому Игорь лишь на секунду мешкает, остановившись у порога, вспоминая рассказы Серёжки о похищенных детях. Но страх перед реальной опасностью берёт верх. Отсюда он уже не выйдет прежним, хотя этого он предвидеть не мог. Своеобразный бородатый мужчина представляется Гвидоном. И хоть тот и говорит, что он не ведьма, Катамаранову всё равно не по себе. Он слушает бормотание незнакомца вполуха, пытаясь понять, ушли ли хулиганы. Но слова о том, что Гвидон за ним давно приглядывает, заставляют Игоря обострить все свои чувства. Что-то уж больно ему не нравится ни в этом доме, ни в подозрительном незнакомце. Здесь как будто всё живое, следит за тобой, извивается, хищно скалится и облизывается. Интуиция подсказывает, что и отсюда пора сматываться, брать руки в ноги и никогда больше не возвращаться. Но Игорь сидит как вкопанный — из уважения к старшим. Его страх выдаёт только необычайная для него молчаливость. Гвидон наливает какую-то жидкость в кружку, забинтованной рукой протягивает её Катамаранову. У него же минуту назад с рукой было всё в порядке? Или Игорю просто показалось. Конечно, его учили, что брать что-то или тем более есть и пить у малознакомых нельзя. Но тут всё-таки человек, который его у себя приютил, можно сказать, спас от участи не столь перспективной. Что Игорем движет — он и сам не понимает, но пьёт пряный отвар, слушая о том, что ему предстоит нелёгкая участь. В эту же секунду Катамаранов окончательно принимает для себя решение убираться отсюда подобру-поздорову. И он встаёт с лавки, на ходу придумывая вежливые объяснения, но в ту же секунду мир становится горизонтальным. Он лежит, не двигаясь, не в силах пошевелить даже пальцем. Только глаза его бешено шныряют по углам, наблюдая, как из картин вылезают комья склизкой грязи, явно желающие отведать горячей плоти. В воздухе странно пахнет болотом, плесенью и сыростью. А вместо Гвидона он видит воплощение Болота. Будь Игорь верующим, он бы, пожалуй, назвал это существо дьяволом. Но сам сатана в подмётки не годится этой хтонической сущности, что сейчас возвышается над недвижным телом Игоря. Катамаранов уверен: это существо — сама неотвратимая судьба. Эта тварь появляется за секунду до того, как ты понимаешь, что обречён. Нигде не обходится без неё ни один пожар, ни одна морщина, ни одна зима. Она ведёт тебя за собой, пока ты не понимаешь, что уже пришёл к своей могиле на кладбище. Но обратного пути нет. — Я же сказал, Игорь. Ты — очень необычный мальчик, — слышится скрипучий булькающий голос, но даже не изо рта. Он звучит у Игоря в голове. — Ты весь перепутанный, совсем не на своём месте. Ты-то мне и подходишь. Как оно здорово получается. Ты — само продолжение этого города. Ты его участь. Катамаранов уже чувствует, как хищные пособники подбираются к его нежной коже и с аппетитом обнюхивают. Но одно движение Судьбы — и они разбегаются обратно по углам. Игорь не знает, надо ли выдыхать с облегчением — он вообще не может набрать в лёгкие воздух. — Я ручаюсь за свои слова, — лесная тварь нагибается, разглядывая Катамаранова со всех ракурсов, словно прицениваясь, примеряя. — Тебе предстоят испытания. Тяжёлые, нелёгкие. Ты, конечно, можешь их избежать. Но не станешь. Игорь каждой клеткой тела чувствует, что существо улыбается. И эта улыбка так его злит, эта беспомощность, этот мерзкий запах старения. Позабыв, что он даже не умеет больше дышать, он изо всех сил вскрикивает: — Ты не можешь решать за меня! Каждая половица в доме, каждый гвоздик начинает звенеть — это бархатным смехом заливается болотный демон. Его краснющие, словно светофор, глаза оказываются на одном уровне с лицом Катамаранова и заглядывают, кажется, в самую его суть. — Правильно говорят про тебя — ты бешеный. Но это не я так решил, это ты так решишь. Сам. Просто потому что по-другому ты не можешь, в этом весь ты. Катамаранов упорно молчит, одним лишь взглядом старается бросить вызов тому, что может его раздавить одним словом. — Кто-то может умереть, Игорь, — неожиданно печально заключает существо. — Кто-то, с кем ты знаком. Несчастный случай, пожар, грустные маленькие похороны. Если только ты не вмешаешься. У Катамаранова что-то ёкает в груди. Неужели Серёжка? Если ему грозит опасность, то Игорь ни перед чем не остановится. — Я хочу, чтобы ты знал, что за твоим решением последует жертва. Невосполнимая утрата, несъёмная печать, вечное забвение. — Смерть? — глотая буквы, ослабшим голосом произносит Игорь. — Мальчик мой, — Судьба скалит свои грязные зубы, — в мире есть вещи похуже, чем просто смерть. Нет… ты не умрёшь. Но ты всё равно как следует подумай, стоит ли тебе в этот раз геройствовать. Может, с этим справится кто-то другой? Ты же не хочешь страдать, верно? — Это будет только мой груз, — неожиданно злобно рычит Катамаранов. Да и разве бывают вещи хуже смерти? В полубреду он очухивается на полу, где Гвидон вовсю пытается встряхнуть парня и поднять его на ноги. Игорь не помнит, как ушёл из этого дома, как дошёл до лагеря, лёг на кровать и уснул. Он помнит только одну мысль: он ни за что не бросит никого умирать. Эта мысль долго преследует его, в какой-то момент ему даже начинает казаться, что всё это было просто сном. Хотя он пристально поглядывает за Серёжкой, внимательно смотрит ему в лицо, проверяет самочувствие и ни на шаг от него не отходит. Ему кажется, что всё под контролем, что если он будет достаточно внимательным, то страшных событий можно будет избежать. До тех пор, пока его не окрикивает Жилин, и маленький инженер не ловит его за руку, бормоча об Особе и каком-то горящем складе. Тут-то к Игорю и приходит осознание, что сделать выбор всё-таки придётся. Инженер тяжело дышит, напуганно так хлопает глазами. У Серёжки, конечно, тоже поджилки трясутся, но он с такой верой глядит на Катамаранова, что того внезапно переполняет отвага. Не может он сейчас думать о своей шкуре, о том, что его ждёт, о животном страхе, что поселила в нём болотная тварь. Сейчас живая девочка, вероятно, та, с которой ниточка инженера переплелась, в опасности, и на него все надеются. И, окажись бы он в этой ситуации сейчас, он бы, пожалуй, поступил бы точно так же. Главное, чтобы Серёжа не пострадал, но его разве отговоришь? — Надо кого-то из взрослых позвать, — еле находя силы, мямлит инженер. — Можем не успеть, — Катамаранов старается говорить твёрдо, чтобы никто не узнал, как ему на самом деле страшно. Он прекрасно понимает, что никакие взрослые ему не помогут. Сейчас решается его судьба, на взрослых в таких вопросах полагаться не стоит. — За мной! Они бегут, подгоняемые страхом, каким-то чудом вспоминая дорогу до склада. Если и пропадать, то что уж задерживаться, но Игорю ещё столько всего надо было сделать. И он что-то очень хотел сказать Жилину, но никак не мог найти для этого слов. Поэтому он лишь останавливается на секунду перед дверью, от которой уже исходит обжигающий жар, и бросает один очень долгий взгляд на Серёжу. Своего Серёжу, единственного в мире такого хорошего. Когда что-то ужасное случится с Игорем, примет ли его Жилин? Будет ли приходить к нему, прикованному к инвалидному креслу, приходить, смеяться, рассказывать истории? Будет ли у них та самая ниточка? Было бы хорошо, если бы они смогли так, вместе, жить до старости. От этой мысли на лице Игоря мелькает едва заметная улыбка. Если бы он мог ему объяснить всю его важность, показать, как он это видит. Было бы не так жалко уходить. Но счёт идёт на секунды, поэтому Игорь лишь кивает Жилину и бросается к замку на двери. Раскалённый от пожара металл обжигает кончики пальцев, но он не обращает внимания. Дверь открывается, и глаза тут же начинают слезиться, едкий дым до краёв наполняет лёгкие, так что каждая попытка вдоха отзывается колющей раной в груди. — Не разбредаемся, берёмся за руки, — командует он, и Серёжина рука тут же вцепляется в его. Что ж, хотя бы так. Повезло, что склад небольшой, так что пострадавшая находится быстро. Игорь отдаёт ей свою любимую рубашку с нашивками, отмечая про себя, что хоть что-то у ребят на память останется. Инженер хватает Особу и пулей направляется с ней к выходу, следом Жилин, за ним Катамаранов. Первые двое уже снаружи, Серёжа уже на пороге. Неужели ему всё-таки удалось избежать последствий? И вот когда до спасительной двери остаётся рукой подать, ровно между Игорем и Жилиным приземляется огромная горящая балка, отделяя их друг от друга. В последнюю минуту Серёжка тянет руку в надежде дотянуться до друга, вытащить, помочь. Но Игорь понимает, что сегодня должен пострадать он и только он. Ни за что он не позволит какой-то там Судьбе навредить Жилину. Так что из последних сил Катамаранов отталкивает своего самого близкого, самого хорошего Серёжу на свете, подальше от склада, насколько это возможно. Они встречаются взглядами, Жилин что-то орёт, у него по щеке бежит слеза. Но Игорь всех спас, а это самое главное. Теперь все в безопасности. Это последняя мысль перед тем, как его накрывает ударной волной от взорвавшегося скипидара. Невыносимый жар переполняет его до краёв, сжигает заживо и ломает все кости, лопает все сосуды и органы. Игорь понимает, что его больше нет. — Я же сказал, что ты не умрёшь, — слышит он над самым ухом и открывает глаза. Пепел медленно кружится в воздухе, чёрная, как смерть, сажа, облепляет его с ног до головы, забиваясь в нос и в уши. Игорь несмело принимает положение сидя. Голова кружится, как после попойки, хотя в своём возрасте Катамаранов пробовал алкоголь всего один раз. Он пытается встать, его пошатывает и тело — его тело — теперь как будто принадлежит ему только наполовину. Он отодвигает горящую балку со своего пути, отмечая, что руку пламя совсем не жжёт, только чуть-чуть покусывает. Нетвёрдой походкой он вываливается со склада, невидящими глазами зыркая по сторонам. Лавина ощущений, запахов, обрывков мыслей накрывает его огромными цветастыми пятнами. Нет больше тяжёлых канатов, нет отрешённости, обособленности. Мир живёт, и он — его часть. Многочисленные ленточки, волосы, ниточки, сосуды, струны тянутся от него во все стороны. Он знает теперь, когда запоёт соловей, знает, сколько точно часов осталось до рассвета. Мир наконец-то его заметил. И теперь каждая нить ведёт к нему. А жилка! Его драгоценная жилка! Серёга? Где Серёга? Оказывается, что он сказал это вслух. Теперь грань между словом и мыслью тонка, он даже не всегда может отличить. И вдруг он чувствует, как что-то мягкое, родное и вкусно пахнущее касается его плеча, щеки, рук. Он обваливается в объятия Жилина, словно он — мягкая кровать, и теперь чувствует себя спокойно. Он дома. Жилин плачет, гладит, обнимает, один раз даже целует его в горячий лоб и всё никак не может поверить в своё счастье. Он всю ночь не отходит от кровати Игоря, пока тот метается по простыням в горячечном бреду, мучаясь от кошмаров, выкрикивая что-то страшное и невразумительное. Наутро он не помнит никаких снов, но знает одно — теперь смерть не сможет за ним прийти. Его, вроде как, оставили в этом городе за главного, и он будет жив так долго, покуда живёт Катамарановск. А может и дольше. И дел у него теперь по горло. Без скипидара с этим всем, конечно, не разобраться. Жилина выдёргивает из чужого воспоминания так же резко, как и погрузило. У него действительно осталось чувство, что он прожил всё это сам, на своей шкуре. И как же это… больно. Так жжёт в голове, в груди, царапается, просится наружу. И Катамаранов постоянно с этим живёт? — Что ж ты мне всё с самого начала не рассказал, балда? — с надрывом в голосе произносит Серёжа, машинально кладя свои руки на чужие горячие плечи. — Мы бы с тобой покумекали, сообразили бы что-то… А ты всё это время был один… Ну как это ты так, голубчик? Игорь осторожно отстраняется и опускает глаза вниз, словно нашкодивший пацан у директора. То ли от волнения, то ли от скипидара, его речь становится ещё более неразборчивой, чем обычно: — Д-да как такое расскажешь? Я-то человк потерянный, а т-тебе жить ещё надо было, жизнь свою. Я тя, конечно, сильно люблю, но не тащить же з-за собой. От этих слов у Жилина почему-то пересыхает в горле, а в глазах начинает щипать. Он что есть силы обхватывает Катамаранова обеими руками и тараторит ему на ухо: — Да ты что, Игорь! Да ты же сам мне показал, что мы с тобой это, ниточкой связаны, друг к другу привязаны и всё! — П-поэтому мы сейчас и з-здесь, — глухо отвечает тот, и если бы сердце Жилина ещё билось, оно бы пропустило удар. — Я сделаю это, тлько если ты соглсишься. — Что «это», мой хороший? — Жилин окончательно ничего не понимает, лишь чувствует, как всё сложнее ему становится сохранять рассудок. — Серёг, ты знаешь, ч-что бывает после смерти? — неожиданно отвечает вопросом Катамаранов. — Нет, голубчик. Что? — И я н-не знаю, Серёг. Знаю только, что если я тебя отпущу, то б-больше не увижу. Оттуда никто н-не… не возвращается, если он успел переступить черту. Не могу я тебя отпустить. — Что же ты предлагаешь? — Жилин спрашивает не то с надеждой, не то с ужасом. Знает же, что такие вещи не за просто так происходят. — Ты тоже не сможешь больше умереть. Ничто обычное, земное, ни старость, ни пуля тебя не убьет, но… Кому-то придётся уйти вместо тебя, Серёг. Эти слова эхом отдаются в затылке у Жилина. Бессмертие? В обмен на чью-то жизнь? Вечная пытка в муках совести. — Убить кого-то, чтобы я продолжал жить? — он отстраняется от Игоря и смотрит на него исполненными гнева глазами. — Да что это с тобой, Катамаранов? Он чуть не взвизгивает, когда его рука, до этого лежавшая на плече друга, проваливается во что-то зыбкое и склизкое. Один глаз Игоря вдруг загорается красным, а длинная правая рука теряет форму и волочится по низу. — Да я, знаешь ли, Жилин, всю жизнь только о других и думаю, — он рычит, как дикое животное, все меньше походя на человека. — Я потому и умер, что не захотел себя пожалеть, на первое место поставить. Все это время я поддерживал баланс, растил людей, следил за каждым деревом, каждым камнем. Я — сердце этого города! Я — его судьба! Я могу позволить себе один раз поступить так, как нужно мне! Спасти то единственное и дорогое, что у меня осталось! Существо, уже мало напоминающее Игоря, срывается на крик, от которого кровь и у мертвого застынет в жилах. — Я не позволю, Игорь! — Жилин тоже повышает голос, но рядом с нечеловеческим криком, он звучит, как комариный писк. — Не позволю губить кого-то, не позволю тебе загубить себя! Ты не такой, я в это не поверю! — А кто я такой, Жилин? Я — Хозяин болот, Леший, Лесной Заклинатель, — голос хаоса мелкими иголками больно впивпется в кожу. — У меня много имён, но я не знаю, какое настоящее. У меня бесконечное количество лиц, но которое — моё? Я — слово, но без имени, я — зрачок, но без черноты. Я — всё и я — ничто. Откуда ты знаешь, как я могу поступать? Жилин собирает остатки своей воли в кулак. Даже если это конец, даже если ему суждено умереть сегодня и провести вечность в темноте, пока жёлтые глазья будут сверлить его взглядом. Он не позволит Игорю, своему хорошему Игорю, опуститься до подобного. — Ты — Игорь. Мой бешеный. Самый отважный, самый добрый чудак из всех, кого можно повстречать в этом городе. Я знаю, что ты и мухи не можешь обидеть, ты всегда в школе защищал младших, всегда вызывался на самые опасные объекты, чтобы не подвергать опасности других. Когда ты рядом, мир становится чуточку лучше. И все тебя за это любили! И я люблю! Очень, слышишь, Игорь? Я очень верю, что ты хороший. Мне страшно, я совсем не хочу умирать. Мне очень страшно жить, зная, что я не смогу умереть. Но рядом с тобой мне не страшно, просто потому что ты — это ты. И я отказываюсь существовать в этом мире, если я не прав. Если в нем нет такого хорошего тебя, я скорее умру, но не позволю тебе себя портить. Ты такого не заслужил! Жилин и сам не замечает, что из-за слёз он уже ничего толком не видит, что стоять уже невыносимо тяжело и что крик уже больше похож на хрип. Он говорит, наверное, самые искренние слова за всю свою жизнь. То, что он всегда боялся сказать прямо ему в лицо. Ноги подкашиваются, ещё чуть-чуть и он обессиленно падает. Но чувствует, что его мягко подхватывают перед самым падением, аккуратно усаживая напротив себя. Перед глазами снова знакомая, абсолютно запачканная моська Катамаранова, у которого тоже по щеке катится одинокая горькая слеза. И Хозяин Болот может плакать? Он нежно прижимает к себе обессилевшего Жилина, зарывается носом в его волосы, целует в макушку. — П-рости, прости. Я п-придумаю, Серёж, обзательно придумаю. Ты только не умрай пока, л-ладно? Ладно? Жилин смотрит на него с такой нежностью, что у Катамаранова жжёт в груди. — Не знаю, Игорюш, мне уже не подняться, — он слабо улыбается, утирая собственные слёзы. — Но мне хочется, чтобы ты вот так меня обнимал вечно. Жилин смотрит на него стекленеющими глазами. Такой красивый. Почему он раньше не говорил ему, что он такой красивый? — Ещщё есть время, С-серёж. Я в-всё сделаю, я придумаю. Будем вместе на белок ходить смотреть. Мы будм обниматься всю жизнь, хочешь? — Хочу, Игорь, очень хочу. — Я п-потом нйду способ, никому не наврежу, общаю, честное слово. А сейчас… Мне сейчас нужно, чтобы ты м-мне доверился, Серёж. Веришь мне? Слабой рукой Жилин проводит по его волосам, щеке, слегка задевая уголок губ. — Верю, мой хороший. Всегда верю. Игорь кивает и одной ладонью прикрывает правый глаз. Шепчет что-то быстро, бегло, неразборчиво. На тыльной стороне его кисти загорается узор, словно старый ожог напоминает о себе. Катамаранов подносит эту руку к щеке Жилина, едва не задевая шею. Жар от нее идёт невыносимый. — С-серёж, — Игорь берет левой ладонью чужую руку, — ты г-готов к отказу от смерти? У Жилина мало времени на философию. Никогда не умирать также страшно, как умирать? Но если после смерти не будет Игоря, то это в сто раз страшнее. — Я боюсь, Игорюш, — с едва сдерживаемый всхлипом выдавливает Жилин. — Тебе ведь придется чем-то за это заплатить? На лице Катамаранова отражается гримаса боли, словно только одна мысль о том, что его ждет, вызывает физические страдания. — Это н-ничего, я справлюсь, — говорит он нежно. — Я пропаду, ты меня не ищщи. Всё х-хорошо будет. Лшь бы ты сейчас жил. Хочется плакать. Жилин с трудом представляет, через что придётся пройти Игорю, чтобы выплатить этот долг. Пропадет? Куда? Как не искать? Как без него… Но онемение в груди подсказывает, что у него осталась лишь пара вздохов. Надо решаться. — Я готов, хороший. Пока ты рядом — готов, — Жилин щурит глаза, но улыбается, пытаясь храбриться. Он знает: Игорю тоже страшно. Он стискивает зубы, когда Катамаранов касается его ладонью. Вот теперь Серёже по-настоящему больно, он издаёт сдержанный вскрик, не в силах терпеть. — Сейчас будет не больно, — шепчет Игорь и нежно-нежно смотрит в глаза. Он аккуратно приближается и легко касается своими губами губ Жилина. Его поцелуй оказывается горько-сладким и немного острым, и Жилин с готовностью приоткрывает губы ему навстречу. Этот поцелуй дарует жизнь, но Серёжа чувствует, что у него что-то забрали. Он больше никогда не сможет почувствовать себя настолько живым. Потому что он больше не жив. Но и к мёртвым он отнести себя не сможет. Теперь он навсегда застрял между этих граней. Острота становится невыносимой, жжёт глаза, и маленькая последняя живая слеза скатывается по его щеке. Ласковая, тёплая, уже не обжигающая, рука ловит её, оглаживая пальцами лицо. Никто теперь не может сказать, как долго они смогут так существовать. Действительно ли теперь они вечны? Смерть — это болезнь. Бессмертие — это болезнь. На каждую ли болезнь найдётся своё лекарство? Пока что они могут побыть этим лекарством друг для друга. И теперь их день - вечное Сегодня. Завтра никогда не наступит.
