Красные звёзды

      Звёзды за окном, белые, как искры рождественских огней, плавно кружились и тихо пели свои колыбельные. Сириус сидел на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу и, закрыв глаза, слушал их песни. Они не приносили ему покой, не облегчали боль, но их музыка переплеталась с той, что звучала из его разбитого сердца, и в этом он видел странное утешение. Любимый звёздами. Любимый друзьями — их было так много, кто поддерживал его, кто оставался на его стороне несмотря ни на что. Любимый всеми. Он не был любим лишь одним человеком. И это убивало его.       Так глупо. Сириус до сих пор не понимал, как вляпался в эту историю. Вот уж действительно, счастливчик. Буквально полшколы смотрело на него влюблёнными глазами, каждый из них отдал бы что угодно за его внимание, ради того, чтобы их чувствам ответили взаимностью. Но, конечно же, сердце Сириуса не могло выбрать лёгкий путь. Разумеется, он должен был, просто обязан, влюбиться в того, кто никогда не захочет его таким образом. Дурак. Такой дурак. Но он не мог это контролировать.       И самым ужасным было то, что он не жалел.       Он был так сильно влюблён, это причиняло ему неимоверную боль, но он был так счастлив любить. Это казалось самым правильным, самым лучшим, что он когда-либо испытывал, и он готов был умереть ради этих чувств.       Буквально.       Потому что, разумеется, Сириус оказался счастливчиком вдвойне. Он не просто умудрился отдать своё сердце тому, кто в нём не нуждался, но ещё и выяснилось, что у него есть та самая мутация гена. Та, из-за которой внутри человека начинали расти цветы.       Это была очень редкая болезнь, лишь пара процентов волшебников были подвержены ей, и не все из них болели. Только те, кто любили без ответа. Короли жизни. Сириус сорвал свой джекпот.       Дверь тихо скрипнула, и в тёмной комнате раздались шаги. Сириус узнал бы их и среди тысячи других. Он хотел обернуться, хотел улыбнуться так ярко, чтобы затмить эти звёзды, хотел рассмеяться как раньше, заглушая их колыбельные, но вместо этого не шелохнулся и даже не открыл глаз.       Он устал. Просто устал. От этой жизни, от яда, разъедавшего его сердце, от боли. И от цветов, разрывавших его лёгкие.       Он устал умирать.       — Сириус.       Голос Джеймса был мягким, как летний ветер, он принёс с собой ощущение дома и тепла, тех солнечных беззаботных дней счастья, что навсегда останутся лучшими в жизни Сириуса.       — Как ты?       Сохатый подошёл и забрался на подоконник рядом. Сириус слышал его движения, и ему не нужно было смотреть, чтобы знать, в какой позе сидит его лучший друг, каким взглядом смотрит на него, как хмурит брови или кусает губы. Они знали друг друга так давно, что, казалось, после всех этих лет стали практически одним человеком.       И всё же у Сириуса был секрет.       — Бродяга, — снова позвал Джеймс. И на этот раз его голос звучал очень грустно. А затем вдруг тёплые пальцы коснулись уголка губ и подбородка Сириуса. Это было так внезапно, что он вздрогнул и распахнул глаза.       Джеймс смотрел на него с этой странной печальной улыбкой, той самой, что появилась вскоре после того, как он узнал о болезни Сириуса. Той самой, что Блэк никак не мог расшифровать.       — У тебя кровь, — пояснил Поттер и убрал руку. Кончики его пальцев окрасились в красный цвет. — Это было снова? Где цветы?       Сириус хмыкнул.       Цветы? Он ненавидел и любил эти цветы одновременно. Они были такими красивыми, белоснежные бутоны, нежные лепестки. Но они убивали его, они прорастали в его лёгких, царапали его горло, и в один день они заполнят его грудь, и он не сможет больше дышать.       — В вазе, — Сириус кивком головы указал в темноту, где находился стол.       Пока из его рта сыпались лепестки, подобные снегу, он сгребал и прятал их. Когда появился первый бутон, он весь день носил его под мантией около сердца. Символ своей любви. Знак того, что она настоящая, что она чистая и прекрасная, что она нерушимая. После остальные он так и не решался выбросить. К тому же, к этому моменту мародёры уже узнали о его болезни, и он стал просто собирать их и оставлять в вазах, стаканах, чашках — повсюду. Они засыхали, не распускаясь, несмотря на то, что стояли в воде. Сириусу очень хотелось увидеть, каким же будет сам цветок, когда его чудесные лепестки, наконец, откроются.       Он знал, что это будет его последний день.       Когда из его горла появится полноценный цветок, он умрёт.       Джеймс спрыгнул и поспешил к столу. Сириус понимал, что друг хочет увидеть, насколько распустившимся бутон был в этот раз. Он снова закрыл глаза и прижал пальцы к губам.       «Эй, — хотел сказать он, — Сохатый. Всё будет хорошо. Слышишь? Всё будет хорошо». Но это было бы ложью, а он не хотел лгать Джеймсу. Достаточно того, что он и так не мог сказать ни ему, ни кому-то ещё — имя человека, любовь к которому его убивала.       Джеймс и Римус наперебой упрашивали, умоляли его сказать. Лунатик сдался первым. Но Поттер, кажется, всё ещё не терял надежды. Порой он словно невзначай поднимал эту тему, надеясь застать Сириуса врасплох и выведать этот секрет. Но какой смысл в том, что мародёры узнают правду? Это ничего не изменит. От этого никому не станет лучше. Правда не заставит полюбить Сириуса в ответ, вот и всё. Лишь принесёт чувство вины и сожаления. А Бродяга не хотел такого. Он не желал, чтобы его любовь причинила кому-то страдания. Потому что его чувства — не зло, не что-то ужасное или отвратительное. Они правильные, они настоящие и они прекрасные.       Это случилось на третий день после того, как друзья узнали.       Джеймс поймал его после ужина и затащил в пустой класс.       — Если ты не хочешь говорить, кто она, мне всё равно. Это твоё дело, — выпалил он с особым отчаянием и даже злостью. — Но раз ты уверен, что она не любит тебя, раз она никогда этого не сделает, то избавься от этих чувств!       — Что? — Сириус остолбенел. Словно мир вдруг покачнулся вокруг, но в этот раз всё-таки устоял. Он чувствовал, как его и без того разбитое сердце разрывается на части.       — Давай обратимся с больницу, — продолжил Джеймс рьяно. Его глаза горели нездоровым огнём, казались мутными и тяжёлыми. — Ты же знаешь, что от этого можно избавиться.       И его интонация, его слова вдруг задели Сириуса так сильно, что он пихнул друга в грудь обеими руками, отталкивая как можно дальше от себя. Джеймс, не ожидавший подобного, отлетел и ударился спиной о парту.       — От этого?! — голос Бродяги срывался на крик. — Этого? Это мои чувства! Это я! Нельзя избавиться от любви!       — От этой — можно! — тон Поттера тоже стал громче. — Целители удалят цветы и эти чувства тоже. Ты поправишься!       — Да? — Сириусу казалось, что он сейчас выблюет свои внутренности от желчи, что заполняла его, от боли, злости и крови, чей металлический вкус не покидал его уже давно. — И что потом? Я перестану любить.       Джеймс решительно шагнул вперёд, к нему.       — Но ты будешь жить, — выдохнул он. — Ты полюбишь снова, ты полюбишь ту, кто полюбит тебя. И будешь счастлив.       Сириус почти рассмеялся, хотя ему было совсем не весело. На самом деле ему хотелось плакать, его разрывали рыдания, он хотел сломаться, хотел упасть на пол и кричать во весь голос, пока не сорвёт горло, хотел сказать так много, хотел бросить все эти слова, что переполняли его, в лицо Джеймса вместе с миллионами белых цветов.       Но Поттер смотрел на него своими глазами, тёмными, как южные ночи, и Сириус не мог.       — Ты не понимаешь, Сохатый, — он покачал головой, не отводя взгляда от лучшего друга. — Я не хочу кого-то другого. Я не откажусь от этих чувств.       — И что? — Джеймс больше не кричал, но его голос кровоточил, как открытая рана. — Ты любишь её так сильно, что готов бросить нас всех ради неё? За неё ты готов умереть, даже зная, что ей это не нужно?       «Дурак», — тихо прозвучало в голове Сириуса. Он вспомнил тот вечер, когда не смог сдержать кашель, и лепестки посыпались из его горла прямо посреди их спальни, как друзья суетились вокруг него, вспомнил лицо Сохатого в тот миг, наполненное таким страхом, какого там не было никогда прежде, как дрожали его руки, и как в темноте ночи Блэк слышал его тихий плач из-за полога.       — Да, — почти шёпотом ответил он.       Губы Джеймса открылись. Но Сириус устал от этого спора и не дал другу ничего сказать.       — Пожалуйста, Сохатый, никогда больше не проси меня отправиться в больницу и удалить эти чувства. Я хочу их, я желал их всегда. И я не могу жить без них, без этих чувств. Ладно? Ладно, Джеймс?       Звёзды серебряными снежинками пели в высоте.       Удаление цветов было единственным способом спастись. Конечно, кроме самого очевидного и в то же время невозможного — взаимности и поцелуя.       Сириус слышал тихий вздох Джеймса из того угла, где был стол — бутон по-прежнему оставался закрытым, а затем снова его шаги.       — Где Лунатик и Хвост? — тихо спросил Блэк, когда друг уселся рядом.       — Делают реферат по зельям, — так же почти беззвучно ответил Сохатый.       Сириус медленно открыл глаза и посмотрел.       В свете луны и звёзд Джеймс был похож на своего патронуса — окутанный серебристо-голубым сиянием олень. Его волосы были знакомо растрёпаны, верхние пуговицы рубашки расстёгнуты, а рукава закатаны до локтей. На левой ладони, рядом с мизинцем, цвело тёмное пятно — от карандашей или чернил. Несколько ногтей были обкусаны в те моменты, когда Поттер сильно нервничал, а на правой руке всё ещё красовались царапины, полученные не так давно от Гремучей Ивы.       — Почему ты не с Лили? — спросил Сириус первое, что пришло в голову. Голос его звучал негромко и устало.       Джеймс странно посмотрел на него, будто услышал невероятную глупость, а затем цокнул языком и молча отвернулся к окну. Быть может, он тоже слушал, как поют звёзды.       — Если ты считаешь, что неправильно гулять со своей девушкой, пока твой лучший друг умирает, то всё нормально, — Бродяга попытался придать своему голосу яркости и веселья. Не получилось. Другие бы могли обмануться, но не Джеймс. — Тебе не нужно этого делать. Я в порядке.       Глаза Поттера, в темноте казавшиеся чёрным бескрайним космосом, тотчас обратились к нему.       — Нет, не в порядке, — возразил он едва слышно.       Сириус вздохнул.       — Ладно, не в порядке, — признал он. — Но это не значит, что твоя жизнь должна останавливаться из-за этого. Ты влюблён, и твоя любовь взаимна, так что не трать своё время на меня.       Он улыбнулся. Но лицо Джеймса вдруг застыло. Глаза округлились. А затем сильнейший удар пришёлся Сириусу прямо в скулу. И в следующее мгновенье он обнаружил, что летит на пол от нового толчка. А затем Джеймс оказался сверху, он бил его в грудь кулаками, не встречая сопротивления, — не сильно, но зло и отчаянно, тряс его за воротник и кричал, кричал, кричал…       А потом он упал, уткнувшись лицом в грудь Сириуса и заплакал.       — Я не хочу… не хочу, Сириус, — его голос звучал сломанной флейтой, смешиваясь с рыданиями. — Пожалуйста… Пожалуйста, позволь мне помочь… Я не могу… не тебя…       С того утра, когда Сириус нашёл свой первый лепесток, и до этого дня Бродяга ни разу не позволил себе лить слёз. Он запрещал себе страдать, запрещал оплакивать свою жизнь. Но сейчас он чувствовал, как горят глаза, и как не цветы, а всхлипы и стоны заполняют, теснят его грудь и рвут его горло.       — Скажи, что мне делать? — шептал Джеймс сквозь слёзы. — Что, Сириус? Что угодно. Прошу… Не оставляй меня. Не оставляй. Не оставляй…       Плечи Бродяги задрожали, и он впервые разрешил себе заплакать в ответ. Выпустить свою боль и свой страх. Своё собственное отчаяние, свою обиду и свои сожаления.       Разве он хотел, чтобы так случилось? Хотел умереть молодым? Он мечтал о счастье, как и все. Он хотел узнать, что такое любовь, а не смерть.       Он так часто представлял, каково это будет — влюбиться. И всегда знал, что это будет навсегда. Знал, что сможет отдать своё сердце лишь одному человеку, лишь раз. Теперь так и выйдет.       Он мечтал о тёплых утрах в обнимку, о поцелуях и улыбках, об одной чашке шоколада на двоих, о переплетённых ногах и тихом шёпоте в самое ухо, о путешествиях вдвоём, о звёздных ночах. Он хотел идти за руку с любовью всей своей жизни по залитой солнцем улице, хотел смеяться и ловить чужой взгляд, полный тех же чувств, что испытывал сам.       Он бы придумал столько необычных свиданий и сюрпризов. Он бы целовал так, чтобы кружилась голова.       Но всё это останется лишь в его снах, засыпанное белыми цветами, красивыми, но холодными.       — Никогда, — выдохнул Сириус, обнимая Джеймса так крепко, словно это могло удержать его от падения. — Я никогда тебя не оставлю.       До своего последнего вздоха я буду с тобой.       Я буду твоим лучшим другом.       В этой жизни и всех последующих.       А затем Сириус закашлял. Джеймс сразу же отстранился, отпрыгнул в сторону, схватил его за руку, помогая сесть и наклониться вперёд. Он гладил его спину одной рукой, а вторую прижимал к сердцу.       И с губ Сириуса красными звёздами слетали лепестки белых цветов. Он задыхался от своей любви, и далёкая колыбельная звучала погребальным маршем.       А затем на его колени выпал прекрасный бутон.       Один из его лепестков был развёрнут.