Время

Легче ушедшим, чем тем, кто остался ждать Легче сошедшим с ума себя оправдать Нет больше силы и веры пройти этот путь

Хината забегает в аудиторию. Как всегда ослепительно яркий и солнечный. Находиться рядом с ним Кагеяме практически больно, потому что в Хинате всего как-то слишком. Но именно поэтому Кагеяму к нему так тянет. Хината падает за парту рядом с Кагеямой. Преподаватель еще не пришёл. И Хината с чистой совестью достает из рюкзака банку энергетика и зубами открывает пакетик с порошковым кофе, засыпая его содержимое в напиток. Затем перемешивает все это ручкой и залпом выпивает. Кагеяма неодобрительно цыкает. — Однажды твое сердце не выдержит, — все же говорит он, хотя не первый раз наблюдает подобную картину, и вроде бы, решил не вмешиваться в то, что Хината делает со своей жизнью. — Я знаю, — Хината ослепительно улыбается. — В этом весь смысл. Чтобы пройти от саморазрушения к саморазвитию. Это истинная суть молодости. Кагеяма может привести тысячу аргументов, чтобы оспорить эту позицию. Но зачем? Хината все равно не станет слушать. Собственно говоря, Кагеяма не уверен, что это странное отчаяние не является тем, что так сильно привлекает его в Хинате. Еще больше Кагеяма не уверен в том, что склонность к саморазрушению не является главной причиной, по которой Хината вообще с ним дружит. Ведь Кагеяма не лучший человек, чтобы строить дружеские связи. Холодный. Почти ко всему равнодушный. Временами едко-саркастичный. И злой. Вообще не тот, кого обычно выбирают в приятели. Но Хината почему-то выбрал. И первый семестр просто ходил хвостом за Кагеямой, не реагируя на возражения. Со временем Кагеяма привык. А после они и вовсе стали сближаться. Хотя другом Кагеяма все равно оставался отвратительным. Впрочем, дружить с Хинатой Кагеяма и не хотел. На втором году обучения он вдруг понял, что хочет прижимать Хинату к себе, нежно проводя рукой по волосам. Целовать до исступления и ярких звездочек в глазах. Держать за руку на улице. Дарить тепло своего тела в осенние дождливые вечера. Проще говоря, хотел Кагеяма невозможного. Хината не был похож на человека, который во всем этом нуждается. Вероятно, он и правда дружил с Кагеямой, в надежде разрушить себя этой странной связью окончательно. И вовсе не мечтал ходить за ручку и целоваться под луной. — Ты чего завис? — интересуется Хината. После выпитой адской смеси его внутренний ядерный реактор наконец приходит в работу, и Хината становится вновь похож на себя. *** Кагеяме нравится соревноваться с Хинатой. Их странная передружба больше похожа на соперничество. Они бегают на перегонки до университетской столовой, вызывая неодобрительные взгляды у уставших студентов с других потоков. Вечно спорят по пустякам. И ведут личный список побед. — Если я добегу первым до магазина, ты завтра утром не пьешь эту чертову дрянь, — говорит Кагеяма, привычно нахмурившись. Ему очень не нравится то, что Хината делает с собой. — Ты волнуешься за меня? — фыркает Хината. — Как мило. Ладно, договорились. Кагеяма бежит так, словно от этого зависит его жизнь. Но, по правде говоря, он никак не может отделаться от ощущения, что на кону нечто более ценное, чем его собственное существование. Потому что вещи, которые делает с собой Хината — определенно нездоровы. И если Кагеяме удастся прекратить это хотя бы на день, это станет самой ценной победой в его списке. Хината… правда важен Кагеяме. Но выразить это словами Кагеяма не сможет, наверное, никогда. Как не сможет и попросить остановиться и прекратить разрушать себя этими, казалось бы, безобидными способами. Остается только побеждать. И надеяться, что со временем все разрешится само-собой. *** Оказалось, что времени не было. Кагеяма стоит у гроба. В его груди черная дыра. Ни чувств. Ни эмоций. Ни боли. Просто пустота на том месте, где раньше было сердце. То самое сердце, которое билось ради Хинаты. Ради его ослепительной солнечной улыбки. Солнце погасло. И вместе с ним погасло все то немногочисленное хорошее, что было в Кагеяме. Он пуст внутри. И не может проронить ни слезинки. В тот вечер Хината признался Кагеяме в чувствах. Это было чем-то невероятным. Надеяться на нечто подобное Кагеяма не смел даже в шутку. Это было бы слишком хорошо, чтобы оказаться реальностью. Но оно ей оказалось. В тот вечер возле своего дома, до которого Кагеяма его обычно доводил после пар, Хината поднялся на цыпочки и оставил невесомый поцелуй на щеке Кагеямы. Несколько секунд смотрел с опаской, отслеживая реакцию друга, а потом покраснел внезапно до самых ушей, как умеют только рыжие, и выпалил почти слитно «тымненравишьсяБакагеяма». И Кагеяма настолько растерялся сначала, что выдал что-то вроде «ну, было бы странно, если бы ты дружил с тем, кто тебе не нравится» и только после того как Хината (еще больше смутившись) отрицательно покачал головой, понял, в каком именно смысле он произнес это «нравишься». И почувствовал себя самым счастливым человеком во вселенной. А в полночь ему позвонила заплаканная Нацу. И сказала, что у Хинаты остановилось сердце. Если подумать, это не было чем-то неожиданным. Ежедневная гремучая смесь из кофе и энергетиков, бесконечные недосыпы и стресс не могли привести к чему-то хорошему. Но… Кагеяма надеялся, что у него есть время, которое позволит избавить Хинату от пагубных привычек. Оказалось, что в запасе у Кагеямы был лишь обратный отсчёт. И солнце взорвалось. Оставив после себя невыносимую пустоту. Кагеяма стоит не слишком близко. Он не уверен, что имеет право подойти к гробу. Как ни крути, друзья из них с Хинатой получились паршивые. А стать кем-то большим они не успели. Возле гроба рыдает какая-то женщина. Видимо, мама Хинаты. Она такая же рыжая как сын. Но если на лице Хинаты всегда было написано ослепительное счастье, то его мать раздавлена всепоглощающим горем. Женщину обнимает Нацу. Сестру Хинаты Кагеяма видел пару раз раньше. Она похожа на брата как две капли воды. Только младше. Те же медные непослушные вихры. Та же россыпь веснушек. Те же внимательные карие глаза. Наверное, если бы не черная дыра, поселившаяся в его груди, смотреть на Нацу Кагеяме было бы больно. Но он ничего не чувствует. Ровно до того момента, пока Нацу не подходит, замирая перед Кагеямой в напряжённой позе. — Ты разве не хочешь попрощаться? — спрашивает она. Теплая ладонь Нацу ложится на локоть Кагеямы. Она похожа на брата слишком сильно. Даже в голосе есть какие-то родные нотки. Кагеяма пожимает плечами. — Я был ему никем. Нацу смотрит укоризненно и качает головой. — Ты был для него всем, Кагеяма. И только благодаря тебе он смог продержаться так долго. Кагеяма не уверен, что понимает. Но не может дальше сопротивляться и позволяет Нацу потащить его за рукав к гробу. Первое, о чем думает Кагеяма: «Мертвые совсем не похожи на живых». Никакие косметические процедуры в морге не могут сделать человека похожим на самого себя после смерти. Потому что это конечная. И лежащий в гробу человек — не Хината. В неестественной бледности, искусанных губах и застывших чертах лица нет ничего общего с тем человеком, которого любил Кагеяма. Он похож на Хинату. Но не более. Просто подделка, совершенно точно не являющаяся Хинатой Шое. Кагеяма садится на корточки, оказываясь перед гробом. И… не понимает в какой момент начинает плакать. Просто чувствует жжение на щеках, а потом проводит ладонью по лицу и с удивлением обнаруживает влагу. И черная дыра в его груди взрывается вслед за солнцем. Кагеяме кажется, что он оглушен этой болью. Внутри что-то сдавливает. Наверное, это то самое глупое сердце, которое у Хинаты вдруг отказалось биться. Кагеяма наклоняется вперед, упираясь своим лбом в лоб Хинаты. Или кого-то похожего на Хинату. Он чувствует как на плечо опускается рука Нацу. И внезапно даже для себя издает сдавленный вскрик, после которого слезы начинают течь лишь сильнее. Все это похоже на какой-то дурной сон. На похоронах должно быть дождливо и холодно. Это негласный закон, который Кагеяма уяснил для себя из всяческих фильмов (и, возможно, немного после похорон дедушки, хотя с того дня он мало что помнит). Но на улице душный май. На небе ни облачка. А в воздухе пахнет сиренью и чем-то пряным. И все совсем не так, как должно быть. Кагеяма отказывается верить в происходящее. Отказывается, даже чувствуя под своим лбом чужую одеревеневшую плоть. Даже зная, что любимые карие глаза больше не откроются. Даже понимая, что больше никогда не сможет потрепать Хинату по вихрастой макушке. Знать и верить — очень разные вещи. И поверить Кагеяма не может. Он плачет, плачет и плачет. И кажется, что проходит целая вечность, прежде чем Нацу настойчиво хлопает его по плечу, привлекая внимание. Конечно, все это не может продолжаться вечно. Кагеяма не хотел бы остаться в этом моменте. По правде говоря, это самое жуткое мгновение в его жизни. Но уходить он не хочет тоже. Как будто считая, что если он останется, то сможет взять у времени взаймы еще пару лет. Он не помнит, как поднялся. Не помнит, как вела его куда-то Нацу. Но инстинктивно чувствует за это стыд. Потому что эта чудесная девочка потеряла брата. А это, пожалуй, куда больнее. Но она вынуждена возиться с Кагеямой. — Ушедшим всегда легче, чем тем, кто остался, — говорит Нацу с грустной улыбкой, наблюдая за тем, как Кагеяма пытается прикурить дрожащими руками. — Давай я помогу. Она забирает из рук Кагеямы зажигалку, чиркает колесиком, высекая искру. И подносит к сигарете, прикрывая пламя ладошкой. Кагеяма втягивает воздух и наконец чувствует, как легкие заполняются дымом. — Почему ты так спокойна? — спрашивает Кагеяма. И его правда волнует этот вопрос. Сам он хочет разбить кулаки в кровь в надежде, что физическая боль хоть немного поможет ему отвлечься от боли душевной. — Потому что он умер от счастья. А это не так уж и плохо. Кагеяма совсем не понимает Нацу. Она ловит его удивленный взгляд и поясняет: — Он не хотел жить, кажется столько, сколько я себя помню. По крайней мере с момента, когда я доросла до возраста, в котором мы стали делиться друг с другом различными переживаниями. У Шое была тяжелая депрессия. Он боролся. Он каждый день боролся. Но все равно продолжал разрушать себя даже неосознанно. Знаешь, тот тип желания уйти из жизни, когда ты хочешь скорее не умереть, а просто не существовать. Я знаю, что он делал вещи, которые медленно разрушали его организм. И это было лишь вопросом времени, когда бомба, которую он сам же в себя заложил, взорвется. — Ты сказала, что он держался благодаря мне… — Это так, — подтверждает Нацу. — С того дня как вы познакомились он стал чувствовать себя лучше. Сначала не особо, но позже его состояние и правда улучшилось. Разумеется, помогало не совсем общение с тобой, а таблетки, которые он наконец начал пить. Он хотел стать лучше ради тебя. И решил признаться, когда наконец почувствует желание жить. — А оно его в итоге убило. Они молчат около минуты. — Я не поеду дальше… — Можно я зайду к тебе вечером? Кагеяма и Нацу начинают говорить одновременно. И Кагеяма хочет согласиться, понимая, что Нацу, вероятно, сейчас нужна поддержка. Что она просто похожа с братом. Такое же маленькое солнце, которое старается светить всем, не замечая, что сгорает заживо. Но именно это сходство заставляет Кагеяму физически не хотеть, чтобы Нацу приезжала. Нацу все понимает по одному лишь взгляду. И не пытается возразить, принимая решение Кагеямы. Просто дежурно похлопывает по плечу и уходит. *** Приезжает Нацу на четвертый день. Кагеяма не хочет открывать. Не хочет впускать. По правде говоря, он вообще никого не хочет видеть. И особенно Нацу. Но все равно открывает, непроизвольно морщась от яркого майского солнца. В комнате Кагеямы плотно задернуты шторы. И солнца он не видел со дня похорон. — Я войду? — интересуется Нацу. Она выглядит… обычно. Так, словно справляется. Словно нашла в себе какие-то невероятные внутренние силы, чтобы двигаться дальше. Кагеяма так не может. Он кивает и молча проходит в дом, пропуская вслед за собой сестру Хинаты. Он не знает, отразилось ли что-то на ее лице, когда она осмотрела помещение. Когда увидела задернутые черные шторы, горы упаковок из-под лапши быстрого питания и пустых пивных банок. Кагеяма не смотрит на Нацу, потому что не хочет знать правду. Он просто ложится на футон, поворачиваясь лицом к стене. Вежливым человеком Кагеяма никогда не был в принципе. — Я кое-что принесла тебе. Нашла в вещах Шое. Я не читала, ты не думай. На нем же написано, что оно адресовано тебе. Так что я не знаю что там… Кагеяма не поворачивается. Послание от мертвеца? Какая чушь. Как будто от него станет легче. Возможно проходит полчаса. Возможно пять минут. Возможно одно долгое мгновение. Кагеяма давно потерял счет времени, поэтому не знает насколько хватило выдержки Нацу. Но в итоге она все же уходит. И Кагеяма даже не встает, чтобы запереть дверь. Наивно полагать, что в нынешней ситуации его пугают грабители. Лишь вечером, когда измученный организм все же напоминает о себе пронзающим словно тысяча иголок чувством голода, Кагеяма встает, чтобы заварить себе рамен. И замечает письмо, оставленное Нацу на столике. На конверте знакомым до последней завитушки почерком написано: «К. На случай, если меня не станет». Кагеяма проклинает себя, проклинает Нацу, проклинает дурацкого Хинату. Но все же читает письмо. «Привет Интересно, а я могу называть тебя Тобио? Наверное, могу. Мне всегда нравилось твое имя, но пока что обратиться так к тебе вживую я не имею права. Но если это письмо и попадет к тебе, Тобио, то только после того, когда мне будет уже все равно. Наверное, это очень тупо. Писать письмо крашу, опасаясь, что внезапно откинешься. Но если я не успею признаться тебе, то должен сделать это хотя бы так. Почему-то это кажется очень важным. Короче, без лишних предисловий. Ты мне очень нравишься. Даже не так. Я, кажется, люблю тебя. Не думал, что вообще способен на это чувство. Но с тех пор, как я встретил тебя, мне почти не хочется умереть. Наверное, стоит объяснить. Мне никогда не нравилось жить. Все казалось чем-то странным. Словно мое существование — одна большая ошибка. Я никогда не был достаточно смелым, чтобы убить себя. Но делал с собой очень много плохих вещей. И сейчас мне кажется, что я больше не выдержу. Моя кардиограмма на медосмотре была плохой. В конечном итоге каждый получает то, что заслужил. Мы оба понимаем, что я шел по этому пути слишком долго. И однажды это должно было привести к чему-то плохому. Но я хотел бы выиграть у времени еще одну партию. У меня есть ты. И, черт, если ты все же увидишь это письмо, значит я проиграл. Но я хотел бы… Чтобы ты знал, что я боролся. Продолжаю бороться сейчас, пока пишу эти строчки. И планирую бороться столько, сколько вообще смогу. И ты, пожалуйста, борись. И после того, как все худшее, что я сейчас только предполагаю, все же случится. Ты хороший человек, Тобио. Хотя сам так не считаешь. И я знаю, что даже если мои чувства и не взаимны, тебе будет плохо, когда меня не станет. Я хорошо понимаю, что значит чувствовать себя плохо. И если бы я мог, я бы забрал себе все плохое, что есть в твоей жизни. Но, скорее всего, стану источником этих чувств. Поэтому я просто прошу тебя бороться. За нас двоих. С любовь, Шое». Кагеяма плачет больше четырех часов. Иногда он прерывается, потому что на слезы просто не остается ни сил, ни, кажется, жидкости в организме. А потом в голове всплывает какая-нибудь строчка из написанного Хинатой письма, и слезы льются снова. Вечером он с трудом поднимается с кровати. Во рту сухо, а в голове мутно. Но он все же делает над собой усилие и впервые за эти дни плетется в душ. Забирается в кабинку, включив обжигающе горячую воду и садится, упираясь спиной в стенку. Прямо в одежде. Горячая вода стекает по лицу. Одежда неприятно прилипает к телу и хлюпает при каждом движении. Кагеяма не вывозит. Но впервые думает, что будет в порядке. Не сейчас. И даже не через неделю. Но, однажды, все же будет. Он стаскивает через голову майку, с трудом выпутывается из домашних спортивных штанов, снимает белье и отпихивает этот мокрый дурно пахнущий ком в дальний угол душевой кабинки. Выдавливает немного геля на ладонь и растирает по всему телу, потому что искать мочалку нет сил. И даже в таком виде то, что он делает сейчас — шаг к возвращению в норму. Крохотный. Едва ощутимый. Ведь простой поход в душ не улучшит состояние Кагеямы, потому что боль в отличие от пота не смоешь. Но это все же больше, чем ничего. Кагеяма выходит из душа, не обращая внимания на то, что вода, стекающая с его тела, заливает пол. Полотенца нет, и Кагеяма непроизвольно ежится от холода. Следом он достает мокрую одежду и загружает в стиральную машину. Вообще-то, изначально Кагеяма хочет оставить все как есть, потому что ему нет дела до такой ерунды как одежда. Но потом он вспоминает, что любое действие — это борьба. А бездействие — проигрыш. Он запускает быструю стирку и, пошатываясь, бредет на кухню. Смотрит на рамен и чувствует легкую тошноту. Находит в шкафу остатки сухого завтрака и заливает его молоком. Не самая здоровая пища, но определенно лучше, чем лапша быстрого приготовления. Открывать холодильник Кагеяма даже не пытается, потому что знает, что кроме пива там ничего нет. Поужинав он развешивает белье. Выкуривает всего одну сигарету. И усмехается. — Я обещаю бороться, — говорит Кагеяма так, словно человек, к которому он обращается, может его услышать. Кагеяма Тобио не в порядке. И не будет в порядке еще долго. Но своим письмом Хината умудрился бросить вызов. И проигрывать Кагеяма не намерен.