Sacrament

Утро растекается пятном золотой потали по жизненному полотну, когда Чайлд открывает глаза. На улице еще едва светло, солнце едва лижет косыми лучами размытый край далекого горизонта, который виднеется за окном синим морем. Чайлд любит просыпаться вот так, неспеша, пробуя на вкус новые ощущения от тепла тела под боком, от скольжения смятой простыни, от невероятного умиротворения, лежащего камнем в груди. Он пробуждается иногда посреди ночи, долго глядит на выхватываемые звездным светом черты лица, любуется красотой спящего Ли Юэ. Иногда это настигает его рано, как сегодня, когда бледные силуэты светил других миров еще виднеются на небесном полотне, как молочные капли. В любом случае, Чайлда редко интересуют ландшафты чужой страны. Сейчас они тоже — фон для другого наблюдения, как шум моря во время прогулки по побережью. Хочется задержать дыхание, чтобы растянуть момент таинства. Чайлд шумно глотает воздух в раскрытую грудь и замирает подобно скульптуре — только дрожат медные ресницы едва заметно. Созерцать спящего Чжун Ли — невероятное удовольствие всякий раз. Его тело заучено наизусть: глазами, руками, губами — каждую черту удастся без труда воспроизвести по памяти, прокрутить ощущения от прикосновения к печати шрама, к длинным сухим волосам, к жестким мощным рукам, к нежной коже на шее. Чайлд следит, как вздымается укрытая тонким одеялом грудь от дыхания, как ткань едва заметно очерчивает мышцы — скорее фантазия дорисовывает. Хочется захлебнуться. Однако же Чжун Ли всегда неведомым и бесчестным образом просыпается следом. Он открывает глаза и сейчас, глядя с немым укором. Только после этого позволяет себе дышать, и воздух жжет глотку, горячий и сухой, как и сам Архонт этих земель. Незнакомец уверенно скажет, что Чжун Ли похож на нагретый солнцем камень, на скалу с крутым склоном, голую, только разве что укрытую вуалью лучей светила. Однако Чайлд с уверенностью может опровергнуть нечто подобное безо всякого намека на спор. В его глазах Чжун Ли — песок, способный принять и жар, и холод, не страдающий от эрозии и расколов, не продуваемый ветром, как простой холм или жалкая горка. Гладь его нрава простирается далеко и под отчаянным жаром течет в стекло — панцирь, который только драгоценным камнем отражает солнечный блеск, однако же остается хрупким, тонким, при этом опасным. Лезущий Мораксу в душу всегда рискует напороться на осколок, который вонзится в сердце и погубит. — Ты сегодня проснулся гораздо раньше обычного, — замечает Чжун Ли. Одеяло волнами катится с его плеча до самых пят. Чайлд потягивается, полотно едва прячет его спину и бедра — ему жарко и душно, и волосы липнут к затылку немного еще со вчерашнего дня. В Ли Юэ невозможно кутаться, даже если привычка требует. — Надеялся полюбоваться тобой, — ворчит Чайлд, — только ты просыпаешься сразу, стоит мне только войти во вкус. Его немного беспокоит все это. Он проживет Чжун Ли всю свою жизнь, но в его судьбе останется лишь короткой вспышкой. Они никогда об этом не говорят, как не говорят и о том, что Царица уже заждалась своего верного слугу. — У тебя еще обязательно будет время на это, Аякс, — нежно произносит Чжун Ли, и голос его так четок сразу же после пробуждения, что только растрепанный вид выдает остатки тягучей сонливости. Они оба знают, что время может кончиться в любой момент. Однако Чайлд с удовольствием поддерживает сладкую ложь: — Да, у нас еще не одно утро впереди, — его ладонь находит пальцы Чжун Ли под одеялом, накрывает их, ощущая нечеловеческое тепло. Чайлд улыбается мысли о том, что похитил у Ли Юэ самое главное сокровище — его золотое сердце.