сероволк. драбблы

      Это было невыносимо – ничего не делать, но это единственное, на что Сережу сейчас хватало. За окном уже светало, как это всегда бывает летом в Петербурге – не успевало толком потемнеть – и черт его разбери сколько вообще времени. Он лежал, рассматривая изгибы лепнины на потолке, и пару раз даже попытался доплюнуть до них, но капли слюны возвращались назад, разбиваясь где-то между бровей. Лицо было мокрым, и Сережа слабо надеялся, что все это от плевков, а не слез.       Он лениво протер глаза, которые начинало жечь от влаги, и увидел на пальцах белую пену. Его больной разум тут же влепил ему пощечину в виде воспоминания, где Сережа, прижатый к стеклу до безобразия огромных окон своего офиса, кончает прямо Олегу на живот, заляпав совершенно новую рубашку. Извиняться Разумовский даже не собирается, если нужно – купит ему таких тысячу.       Внизу живота потянуло, как будто он рухнул вниз с большой высоты, и Сережа разочарованно застонал в пустоту комнаты. Потому что самому от себя противно. Потому что позволил собственному члену распоряжаться его жизнью. Потому что больше Олег не прижмет его ни к окну, ни к столу, ни к дивану. Теперь это пустой офис, в котором чувства больше не живут.       А ведь, возможно, именно сейчас его самолет поднимается в воздух. Или давно уже улетел. А, может, улетит совсем скоро, унося сережино сердце в кармане военных брюк Волкова туда, откуда ему уже не вернуться. Ни через год, ни через вечность.       Сережу затрясло. Какая это по счету степень принятия? Они же просто поссорились, потому что Разумовский облажался, а утром Олег вернется, они все обсудят и помирятся, а может даже дважды – на столе и у окна. Ведь так?       Сережу продолжало трясти. Потому что нихрена не так – Волков укатил в Сирию, туда, где идет самая настоящая война, готовый погибнуть там за просто так, даже не за свою страну, не за свои ценности. Вот настолько Сережа вдавил его своими вычищенными, всегда безупречно белыми кроссовками в грязь. Молодец, Сережа. Отлично, Сережа. Вот только сдохнуть в Сирии должен ты, а не он.       Разумовский понятия не имел, уехал ли Олег, улетел, а, может, уже и умер на своей чертовой войне, наступив на мину, поймав пулю, или его самолет и вовсе сбили. Каждая такая мысль, а роились они в голове Сережи перманентно, словно удар под дых и в результате сломанное ребро.       Сколько раз Олег, святой Олег, отпускал ему грехи в виде кокса на вечеринках и пьяных минетов в пустых офисах «Вместе»? Сколько Волков терпел, догорал и тлел, как старая спичка? У Разумовского теперь вся жизнь впереди, чтобы сосчитать. Можно даже составить таблицу, только имен ни одной из этих разовых минетчиц он не знал. Хотя, кажется, последнюю звали Кариной. Или Алиной.       Сережу затошнило. Перед глазами стоял взгляд Олега – пропитанный болью, разочарованием и брезгливостью - отпечатался на внутренней стороне век, стоит только моргнуть.       А ведь он думал, что у него еще куча времени и зачем только Олег постоянно поднимает эту скучную тему их отношений.       Волков старался, лепил их сказку из цветного пластилина, кусочек за кусочком, а потом приходил Сережа и ломал, раздавливал все теми же тошнотворно белыми кроссовками, которыми затоптал Олега. Но Волков брал новые разноцветные брусочки и отстраивал поломанные Сережей части.       И теперь остались у Разумовского только этот болезненный взгляд, заплеванный диван и последняя смс-ка, которую он никогда не наберется смелости прочесть, но навсегда сохранит.       И каково это – псих-одиночка посреди серой массы, оставшейся от некогда цветной сказки?       Где же ты, Волче? Улетел, уехал или умер? Сережа знает, что где бы тот ни был, это он убил Олега, наступив на сгоревшую спичку.