Мелочи
14 мая 2021 г., 19:17
Дети такие невинные, беззащитные, невероятно наивные существа, что верят в чудеса и любовь, будут верить в Зубную Фею и Санту Клауса.
Дети такие жестокие, озлобленные, невероятно хитры и прибегают к насилию чуть что, унижают сверстников.
И как в таких крохотных тушках помещается столько злобы?
Тоору сидит под лестницей, беззвучно плача. Интересно, сколько времени прошло?
Трудно быть новеньким, особенно если ты перевёлся на четвёртом году обучения в младшей школе. Особенно если ты глух.
Он тут давно по сути уже не новенький: прошло три месяца с цветения сакуры в его родной префектуре. Но, относятся к нему хуже, чем в начале. Писклявые «Оя-чан, Оя-чан» превратились в «Ойкава-кун, тебя плохо слышно». Дети так жестоки. Ему сломали уже более трёх слуховых аппаратов. Мать ужасно беспокоится, а сестра ничем не может помочь: нельзя же вечно менять школы, надо посмотреть страху в лицо.
На следующий день события случаються снова. Это повторяется каждый день.
Сколько было утоплено тетрадей? Может быть, и его додумаются утопить, когда станут старше?
— Эй! — какой-то маленький «ёжик» разгоняет стадо с его «предводителем» — бараном. — Ты чё плачешь? — мальчишка недоумевающе смотрит на крохотного Ойкаву-куна, и садиться на корточки рядом с ним. — Подумаешь. В следующий раз просто ударь их, — и, жестикулируя, показывает кулак.
Тоору лишь хлопает глазками и молча смотрит на ребёнка напротив. Нет-нет, он не нем. Он глух. Обычно, у людей неспособность слышать ассоциируются и с неспособностью разговаривать, но его это не тронуло. Просто, разговаривать несколько тяжело, учитывая, что способность слышать ему подарили в семь, а не с момента рождения, как другим нормальным детям. А два года — довольно маленький срок, что бы набраться опыта. Тем более, когда разговаривать не с кем.
Шатен торопливо берёт из знатно потрёпанного хулиганами рюкзака досточку с маркером, после чего, так же торопливо чиркает несколько кандзи хираганы.
«Спасибо. Как тебя зовут?»
Два малахита недоумевающе изучают это существо, а затем он закатывает рукава и по слогам произносит.
— И-ва-й-зуми Ха-джи-ме.
«Ойкава Тоору» — скрип маркеров и вот, теперь «Ивайзуми Хаджиме» может лицезреть это прекрасно имя, написанное закруглёнными иероглифами.
Мальчишка стирает и затем пишет «класс 4А».
В «А» классе обычно учатся довольно умные (ну или довольно богатые) детишки.
— Класс 4 «б», — «Б» ниже на один уровень, но это не значит, что Ивайзуми туп. Просто не так умён.
«Я не видел тебя раньше».
— По идее, это я тебя не видел. Я тут с первого года.
«О»
— Ты не умеешь говорить? — довольно щепетильный вопрос. Но Хаджиме ребёнок, да и тактичностью не отличался. — Ты, типо, как «безгласый»?
«Нет. Я умею»
— Тогда почему ты пишешь?
«Мне нравится писать»
— Они тебя за это побили?
«Да»
— Вот придурки.
Мальчишка тихонько хихикнул.
— У тебя почерк какой-то круглый.
«Грубо!»
«Безгласый» вздёрнул бровь, надув губы в детской обиде.
— Или ты слышать не умеешь? Как ты разговариваешь без дощечки?
«Я слышу, но с помощью устройства»
— Уау, да ты киборг. Я тоже хочу.
«Киборги страшные. Инопланетяне круче»
Ивайзуми-любитель-киборгов фыркнул.
— Но не круче Годзиллы. Знаешь кто это?
Шатенистая макушка кивнула.
— Вот и славно. Он крутой.
«Тоже мне»
Хаджиме протянул руку всё ещё сидящему на полу Тоору.
— Тебе бы стоит умыть лицо, знаешь?
«Спасибо, Ива-чан» — за это ему влетело по голове.
— Пошли, Дуракава.
— Ива-чан, — эта кличка была произнесена шёпотом.
— У тебя вид и голос как у девчонки.
Ойкава, которого вели за руку, криво-косо пытался что-то написать «Девочки милые. У меня есть сестра и она милая»
— Ты страшненький, а не милый.
«Ты вообще на Годзиллу похож, тоже страшный»
— Помолчи.
«Я молчу» — последний иероглиф немного искосился, и он всем своим видом пытался показать возмущение.
— Вот и хорошо.
Отмыв грязь холодной водой, они и форму успели намочить. Но это так, мелочи. Мелкие неприятности, так сказать.
Тоору впервые возвращался домой не сам. С другом. Они ведь друзья, правда? Да?
— Пока, Дуракава.
Помахав рукой, Тоору зашёл домой.
— О, ты завёл друга, гномик?
На подкол сестры он не пошутил в ответ, а гордо кивнул, словно показывая своего пёсика.
— Я рада, кудряшка, — потрепав младшего брата по волосам, она взяла его рюкзак и осмотрела форму. — Ты весь мокрый. Что с тобой?
— Ива-чан прогнал хулиганов, — неуверенный тихий голос заставил улыбнуться.
— О, правда? Чудно, не будут лезть. Пригласи как-нибудь его, а сейчас покушай, окей?
Было приятно осознавать, что у брата, быть может, появился друг, и он больше не будет приходить весь подавленный. Мальчишка помотал головой, мол «нет», и убежал наверх.
— Тоору, господи. Я маме позвоню.
Мальчик никак не отреагировал и поспешил дальше. Бежать за ним было бесполезно, и сестрица просто села на кресло, ожидая, пока тот сам проголодается и прибежит кушать. Наконец-то у Тоору появился друг. Тот, с кем он сможет играть, как и другие дети, не чувствуя вину за слёзы матери.
Встретившись на перекрёстке с «Ива-чаном», Тоору приветственно помахал рукой.
Помахав в ответ, Хаджиме на языке жестов показал «дурак». Лицо ребёнка напротив засветилось так же ярко, как и небесное светило в зените.
— Ива-чан.
— Мама сказала, что, такие, как ты, общаются с помощью жестов, и я выучил несколько.
Говоря «да», «киборг» кивнул.
— Как будет моё имя на языке жестов? — это было сказано чуть смущённо.
Тоору старался двигать руками не так быстро, как обычно, и по завершению, гордо поднял подбородок, мол «учись, кохай».
— Быстро… — пауза, — но ты же можешь говорить, да?
Утвердительный кивок.
— Скажи что-нибудь, — Ойкава мысленно сравнил Хаджиме с маленьким грозным щенком овчарки и хихикнул. — Ты чего?
— Ива-чан похож на щенка, — смешок.
— Прекрати коверкать мою фамилию.
— Она долгая и трудная. «Ива-чан» звучит гораздо лучше.
— У тебя голос тихий, Дуракава. Надо быть увереннее, — «грозный щенок» выпятил грудь, давая пример «уверенности».
— Тоже мне.
— Так эта штука помогает тебе слышать? — он показал на слуховой аппарат.
— Да.
— Уау, прикольно. Да ты крут! — мальчишка, кажись, то ли не слишком понимал суть дела, то ли просто пытался поддержать. Но и тот, и тот вариант вполне устроил Ойкаву, который улыбнулся от подобных слов. — Мы потом увидимся после уроков, хорошо?
— Да, удачи, Ива-чан! — улыбка. Такая невинная, ею и должны улыбаться дети.
— И тебе, Дуракава.
Ивайзуми пытался найти Ойкаву на перемене, а по итогу застал то, как другие дети отобрали его тетради. Шатен сам-то не слишком высокого роста, даже ниже Хаджиме, чему второй безусловно, был рад. Но подобная ситуация вот никак не радует.
— ЭЙ! — а эти посмелее вчерашних, и надвигаются на «ёжика».
Дети очень жестоки. Особенно, когда дело касается драк и унижения.
И теперь двое мальчишек сидят на ступенях и заклеивают раны пластырем.
— Подумаешь, они не так сильно бьют. Слабаки и трусы. Мы им потом покажем, да?
— Не думаю.
— Хэй, — голос звучал не так уверенно, как раньше, — я… давай после школы полазим на деревья, а? Будет весело.
— Точно?
— Зуб даю! А зубы мне дороги.
— Мне просто не разрешают.
— Но это весело, честно. Там ещё есть кот по имени Куроо — такой противный. Я знаю всех котов в округе.
— Мне показалось, что ты больше любитель собак.
— Они мне тоже нравятся, но коты лучше, что-ли. Ну в общем, я познакомлю тебя и с котиком калико — Кенмой, а ещё есть кот миссис Шо-рэ, вислоухий шотландец — Яку. У Яку персиковая шерстка, и он царапается. Есть ещё у миссис Шо-рэ кот породы «русская голубая». Его зовут Лев и он с Руси.
— России?
— Мгм. Я там ещё уличного кота нашёл: можем вместе ему имя дать. А у нас дома есть собаки. Кьётани и Яхаба. У Кьётани ужасный характер, — то, как искренне и увлечённо Хаджиме говорил об их планах, чуточку расслабляло.
— У меня есть лис.
— Целый лис?
— Угу. Поэтому у нас высокий забор.
— А какие они — лисы?
Увидев восторженный взгляд и улыбку, Ойкава заговорил чуть увереннее.
— Шумный… но мне он нравится. Его зовут Ацуму, но я зову «Цуму». Он грызёт свою клетку, постоянно либо спит, либо бегает. Он очень много кушает… Ведёт себя как собачка. А ещё он постоянно лезет и тычется своим мокрым носом. Брр.
— Как описание избалованной собачки, — фырканье.
— Да-да-да, он ещё такой капризный. Ему, видите ли, не нравятся ягоды. Мне вот они нравятся.
— Уже не больно? — Хаджиме пытается налепить пластырь максимально аккуратно, но получается, мягко говоря так себе.
Шатен мотает головой.
— Вот и славно. Я-то волновался: ты так сильно заплакал.
— Прости, что они и тебя ударили…
— Да не думай ты об этом, всё окей. И вообще, будут приставать — говори мне!
— А? Окей.
В тот вечер они полезли на самое высокое в округе дерево и свалились с высоты в два метра. Но это так, мелкие неприятности. Всё хорошо, пока они вместе веселятся. Это действительно оказалось весело.
— Тоору, малыш. Ты откуда такой грязный?
— Мы с Ива-чаном лезли на дерево! Там так круто, мам!
— О, пригласи как-нибудь «Ива-чана» в гости, хорошо? Вместе поиграете.
— Угу.
С того момента, как Хаджиме вошёл (читайте, выбил дверь с ноги и бесцеремонно ввалился) в его жизнь, всё стало не так плохо. Ива-чан с ним, и пока это так — всё отлично. А остальное это так, пустяки. Ива-чан даже ради него стал усерднее трудиться, что бы они могли быть в одном классе.
***
Средняя школа. До чего же прекрасно быть третьегодкой и семпаем, не так ли? Ага, сейчас. Это лютый пиздец, особенно когда есть бесячий гений-связующий-первогодка-о-как-мы-его-любим. Тоору тренируется двадцать четыре часа в день, семь дней в неделю. Он должен его обогнать. У шатена длинные волосы до плеч, которые он никогда не собирает и все парни подкалывают его, мол, «мы знаем почему ты вечно ошиваешься вокруг Ивайзуми-куна», но это так, мелкие неприятности. Реальная проблема тут — Тобио-чан, чьё имя, словно назойливая муха, крутиться вокруг его уха. Есть ещё девчонки, что без ума от него — но они тоже так, назойливые мошки. Хаджиме… он видит все изменения в своём друге детства. Видит, его напыщенную самоуверенность и одновременно хрупкое эго, то, что он отрастил волосы, после слов одной девчушки «это что, слуховой аппарат»? То, что он быстро уходит, когда парни подкалывают его. Его тупое соперничество с первогодкой, которое на самом дело происходит в его голове, и этот маленький ребёнок не собирается занимать его место. Видит, как он отвечает на флирт девушек, а потом в глубине души посылает их на пешее эротическое. Это нихуя не мелкие неприятности. И на них Дерьмокаве не плевать. Травма колена становится последней каплей. Ради чего, твою мать? Ради чего, нахуй? Ты вообще в своём уме? Хаджиме терпеливо помогает ему с травмой, а по итогу не выдерживает. Хватает за ворот футболки и трясёт: чёрт, он стал выше него, и это тоже расстраивает. — Это стоило того?! Я спрашиваю тебя! — ДА! ДА! ОНО СТОИЛО ТОГО! Я ГОТОВ НА ВСЁ, ЕСЛИ ЭТО ПОМОЖЕТ МНЕ. ПОДУМАЕШЬ: НЕ ТАК УЖ И БОЛЬНО. Тоору получает пощёчину от друга. Щека будто гудит: точно останется красный след. Но это так, ерунда. — ЭТО НЕ ПУСТЯКИ! ПОЙМИ! — ИВА-ЧАН, ОТПУСТИ! — НЕТ, ПОКА НЕ ПРИЗНАЕШЬ, ЧТО ТЕБЕ НЕ ВСЁ РАВНО, ЧТО ДЛЯ ТЕБЯ ЭТО НЕ ПУСТЯКИ! — хватка ослабла, и Тоору перестал брыкаться в воздухе — Почему? Почему ты притворяешься? Для кого ты стараешься? Почему ты не признаёшь, что тебе больно? Что тебе сейчас тяжело? Где та невинная улыбка…? — голос дрогнул, а плечи дрожат. — Я же волнуюсь за тебя… — Прости, что заставляю волноваться, Ива-чан, — вымученная и вымоченная слезами улыбка. — Ты же даже не любишь длинные волосы… — Ненавижу… И все эти люди меня бесят. — Но они тебя любят. — Мой фальшивый облик, — теперь он уже плачет со звуком, а звонкий голос надрывается. — Ты так хорошо знаешь меня, Ива-чан… — он сопит носом и лезет к сокоманднику. — Ты мне соплявишь футболку… — они стоят в пустом зале зимним вечером и обнимаются. Их объединяет не один только волейбол; вся их жизнь — две туго сплетённых нитей судьбы. — Дуракава… — вряд ли удастся разорвать эту нить. Всё хорошо, пока Дуракава честен с ним. А остальное — действительно мелочи. Они почти что каждый день ходят друг к другу. Уже больше не спят на одном футоне, конечно (в основном из-за того, что Ойкава пинается во сне, а Ивайзуми не прочь и стукнуть его), но они всё ещё близки. Яхаба — кудрявый пёсель, каждый раз кидается на него и лижет, там, где может дотянуться, в отличие от Кьётани — грозного добермана, который не слишком жалует в том доме лучшего друга хозяина. Они, кстати, придумали имя тому уличному коту. «Неко» — оригинально, конечно, назвать кота котом, но забавно. Ойкава всё ещё в восторге от своих инопланетян, а Хаджиме до сих пор болеет за Годзиллу. Ивайзуми и Тоору всё ещё рядом друг с другом. На церемонию, где должны были выдать награду лучшему связующему, Тоору отстригает свои волосы. Он, действительно, терпеть не может длинные локоны. И он, действительно, стал увереннее. И теперь он улыбается так, как улыбаются дети. Фиксатор на колене ради бумажки с похвалой — слишком высокая цена, но если уж такова плата за яркую улыбку Тупокавы, то Ива-чан совсем не против (точнее, против чуточку меньше).***
Старшая школа. Ойкава. Тоору всеми любим, точнее Ойкава. Тоору, но не Ойкава Тоору. Вряд ли бы им понравился его синдром отличника, неуверенность, двуличность, хрупкий ребёнок в нём, и остальная поебота. Но Хаджиме нравится всё в Ойкаве Тоору. Хаджиме не нравится лишь «Ойкава Тоору на показ». Возникает ощущение, что сейчас кто-то начнёт кричать «тоооооолькоооо сегодняяяяяя, завтраааааа и послезавтраааа. Музей Ойкавыыыыыыыыы Тоорууу. Сто и один облик его многогранной блядской показушной уёбанной нахуй, по сути никому не нужной, натурыыыыыы. Подходите, не стесняйтесь, только ради вас — Ойкава на показ!». Ойкава Тоору заполняет тишину вокруг себя, Ойкава Тоору заполняет собой всё. И голову Хаджиме тоже. И сердце. И лёгкие. И мысли. И душу. И всё-всё-всё остальное. Последний год. Они сидят на крыше, попивая рамунэ. — А ты был прав. Смотреть на звёзды увлекательно. — А то, Ива-чан. Я же всегда прав. — Не всегда. — Хорошо, иногда. — Чаще всего всё-таки прав я. — Иногда. Но чаще меня, мам. — Пхах, помолчи. Тоору показывает на языке жестов «я и так-то молчу». — Странно, что с другими людьми ты болтаешь без умолку, а мы с тобой спорим: вишня это фрукт или ягода, потом думаем о нашей дряной жизни и философствуем. А иногда… молчим. — С тобой нет необходимости заполнять пустоту. Тут пустоты и нет, по сути. — Уау, да я тронут. Чуть не расплакался. — Нет, послушай я серьёзно. Это такая невербальная связь, что ли. Вот реально. — Нам и не нужны слова вовсе. Это лучшее. — Вот-вот. Ты по сути озвучиваешь мои гениальные мысли. Гении мыслят одинаково. — У дураков мысли сходятся. Тоору улыбается, и лунный свет падает на его аккуратное лицо, очерчивая скулы, подбородок и нос. Улыбается искренне, как дитя. Забавно, что это парень не озлобился на жестокий мир, а жил дальше. Что в его сердце осталось место для любви и слов поддержки, для человеколюбия. Ведь, как можно симпатизировать к людям, когда вокруг тебя творится такой пиздец? Ивайзуми без понятия. А вот капитану это как-то удалось. Удалось сохранить любовь к жизни, миру, окружению. И это действительно потрясающе. Это то, что Хаджиме больше всего любит в своём Тоору. Да-да, в своём Тоору. В этом гениальном мальчишке, которого судьба не слишком то и полюбила, и, сука такая, решила ставить подножки на пути. В этом пугливом ребёнке, который сто лет не мог определиться с профессией, и даже из-за стресса заработал себе пару проблем. В этом настоящем, любящем и искреннем ученике 4 «А» класса, его мальчике с дощечкой. И если в начале вице-капитан шугался своих чувств, даже решил, что уедет туда, где нет Ойкавы Тоору, то сейчас для него его чувства нечто прекрасное. Но дозволено ли ему любить его? Ведь Тоору прекрасен, и, как и всё прекрасное в этой жизни, Ивайзуми он скорее всего, недоступен. А может Тоору уже давно догадался, но молчит? Может быть, если он не начал разговор об этом, то ждёт от Хаджиме хоть слова? — Ты такой противный, честное слово. — Мы с тобой похожи, тем не менее, полные противоположности, а, Ива-чан? — Есть такое. — Тем не менее, ты меня любишь Ива-чан, забавно, да? — Любовь такая тупость. И я тупейший идиот на свете. — Признал всё-таки. Я ведь так долго ждал. — И молчал? — И молчал, — Тоору смотрит на парня напротив таким же взглядом, что и на него: непонимающим, чуть смущённым и влюблённым. Глупым. — Я, наверно, всё-таки тупее, — и целует. Мягко, пытаясь не спугнуть. Хотя, испуган тут только он один. Хаджиме охотно берёт на себя инициативу. Находит холодные ладони Ойкавы на ощупь и заключает в своих. Они всё ещё смотрят друг на друга чуточку сконфуженно, но всё равно счастливо. Тоору улыбается и только было открыл рот, как его грубо затыкают: — Заткнись. — Я молчу, — улыбка. — С тобой молчать не так уж и плохо, Ива-чан. — Это типо твоё «я люблю тебя, Ива-чан и Годзилла на самом деле крут, просто я инопланетный придурок»? Смех. — Нет. Сейчас они на нас смотрят, прекрати их оскорблять. Их милость будет нам надобна во время апокалипсиса. — Так ты задумал меня потащить с собой в конец света? — Ну я же без тебя там никак. Будешь своей страшненькой мордочкой отпугивает зомбаков. — А откуда там взялись зомби? — Мало ли что люди напортачат в будущем. — Я бы хотел немного пожить настоящим. — Этим мигом? — Этим мигом, — уголки губ брюнета приподнимаются в улыбке. Всё хорошо, пока здесь и сейчас они вместе. А остальное мелочи, мелкие неприятности и подножки сучки-судьбы.
