поговори со мной

      Худшее, что может случиться с тобой — это наблюдение за тем, как дорогой твоему сердцу человек день за днём увядает, становясь похожим на одинокий засохший цветок в вазе. Не сказать, что Ривай обожает ударяться в лирику или романтику для того, чтобы привести пару-тройку точных сравнений одной женщины, некогда сумасшедшей, с красивым цветочным растением, однако иногда за ходом собственных мыслей уследить невозможно, а у него в голове хаос, да и только. А ещё боль в сердце. Честно признаться, то боль — это его давешняя спутница, что ходит за ним по стопам и только пятки успевает вылизывать шершавым языком, тем самым прогоняя табун тошнотворных мурашек по хребту, которые потом теряются в копне смоляных волос.              — Ханджи.              Он окликает её негромко, чтобы не напугать, потому что выглядит сейчас та крайне задумчиво, явно погрузившись в глубины своего сознания и засмотревшись на керосиновую лампу, в свете коей садит зрение на единственном уцелевшем глазу. Впрочем, выглядит Зоэ до невозможности хреново.              — Отчёт принёс, да?              — Да, остались только твои подписи на всех страницах.              — Хорошо, я позже этим займусь.              — Уже полночь. Позже?              — Да, позже, — она усмехается слабо и подпирает щеку кулаком, бездумно смотря на поверхность стола, что давным-давно испещрена мелкими трещинками.              Ривай же лишь губы плотнее поджимает, а потом наконец-то вспоминает, что он, собственно говоря, не каменное изваяние, поэтому вздыхает тяжело и прикрывает за собой дверь, проходя внутрь кабинета. Запах прибитых пылью книжных страниц, керосина и отчаяния — всем этим несёт от Ханджи за версту, которая даже не пытается показать и толику своей слабости, потому что не может.              — Мы не при рекрутах, — спокойно отзывается мужчина и аккуратно кладёт перед ней подбитые в картонную папку страницы того отчёта, который должна была писать только она одна.              — Ты о чём? — удивлённым тоном интересуется Зоэ, поднимая взгляд карий вверх и взирая на Ривая так, будто он сказал огромную несуразицу.              — О тебе, — тот обеими ладонями упирается в края письменного стола, тем самым нависая слегка над Ханджи, которая подобному исходу даже не удивляется и воспринимает словно данность. — Почему ты не хочешь поговорить? Я каждый вечер застаю тебя с этим.              — С этим? Боже, Ривай, ты говоришь так, будто заходишь, а я здесь в самых неприличных позах нахожусь, — она предпринимает попытку глупо отшутиться и потянуть кривую ухмылку, на что Аккерман раздражённо зрачки подкатывает, светя белизной собственных белков. — Я просто работаю, не больше и не меньше. Так что прекрати драматизировать каждое моё действие.              — Ты думаешь, я слепой, как ты, очкастая? Ты думаешь, что я не вижу? — ему не хочется быть истеричной сукой, вот только проблема заключается в том, что гнев за грудной клеткой закипает достаточно быстро, лавой горячей растекаясь по жилам, обжигая, буквально, каждую клетку в организме и каждый миллиметр кожи изнутри.              — Видишь? Что?— Ханджи, кажется, также понемногу теряет все те крохи душевного умиротворения, поэтому мрачнеет в лице тотчас, слегка хмуря брови, стоит мужчине в очередной раз выдвинуть какие-то претензии.              — Тебя, дура. Я о тебе веду речь, — всё. — Почему, чёрт бы тебя побрал, ты просто не можешь поделиться со мной тем, что мучает тебя? Поговори со мной, в конце концов! Я же всегда выслушивал тебя, поэтому и сейчас выслушаю, — Риваю быть напористым труда не составляет, однако наседать на неё, ещё и столь открыто — впервой. Но это его забота. То, как он умеет проявлять подобные чувства и эмоции, что разрывают душу в клочья, стоит лишь увидеть грустное выражение лица Зоэ.              — Нет, — женщина приобретает волне себе серьезное выражение лица и прикрывает рот ладонью, хотя природа этого жеста остаётся совершенно неясной для Аккермана.              — М?              — Никто, — Ханджи подушечками пальцев находит упор о поверхность стола, а потом поднимается на ноги, но в глаза своему собеседнику не смотрит, будто не хочет показаться лишний раз уязвимой. Слишком много проблем возникло в тот самый момент, когда командорские погоны вуалью вечной безысходности опустились на её острые плечи, что так некрасиво выпирают из-под ткани белоснежной рубашки. — Никто не способен понять! — она впервые срывается на него за всё время, потому что доселе ей удавалось сдерживать порывы собственного гнева, что теплился в ней уже длительное время. Но не сейчас.              Ривай может насмерть поспорить о том, что Зоэ ломается. Где-то там в душе, чрезмерно глубоко, она трещит по швам, как зашитая недавно рана, которую пришлось потревожить.       Это он бередит её раны каждый день.       Это он молчаливым призраком ходит за ней, напоминая о гибелях всех товарищей, потому что остался жив, когда должен был точно также слечь вместе с ними.       Это он не может быть ею увиден, потому что в последнее время Ханджи чересчур часто отводит взгляд в сторону.       Но всё же слыть бесчувственным истуканом ему надоедает — хотя бы не для неё, — посему мужчина широко глаза раскрывает и едва-едва ощущает, как лёгкий ветерок вынуждает покачнуться тёмные пряди его чёлки, когда Зоэ мимо проходит, стремительно увеличивая между ними расстояние. Иронично, конечно же, но она всегда так делает. Хотя, многие могли бы подумать, что такая черта больше присуща самому Риваю, который остальным людям сдаётся абсолютно безэмоциональный куском дерьма.              — Прости, — Ханджи задерживается на пороге, стоя к нему спиной, пока Аккерман оборачивается вполоборота, всматриваясь глазами серыми в её тощую спину, что никак не может нормальном выпрямиться, поэтому под натянутой тканью рубашки виднеются бугорки позвонков и то, как опущена виз женская голова, пока пальцы скользят вниз вдоль дверного косяка. — Не обращай внимания на этот взрыв эмоций, — в голосе чужом отчётливо слышится горечь, от которой уже ему хочется в сторону сплюнуть, хоть это и не его язык двигается, издавая звуки. — Будем закругляться, ладно?              — Как скажешь, — сухо подытоживает Ривай и косит взгляд на письменный стол, подушечками пальцев касаясь написанных женщиной документов, будто пергамент хранит в себе тепло чужих прикосновений или же что-то более сакральное. Тяжело.              — Это не приказ, — она пытается быть с ним мягче, пока тот чувствует себя не лучше цепного пса, чей колючий ошейник натягивают для дрессировки или в моменты крайней необходимости. Так ведь оно и есть, пожалуй. — Я просто сказала.              — Я просто ответил.              — Доброй ночи, Ривай, — Зоэ всё-таки находит в себе силы оглянуться за плечо, а вот у него нет ни единого желания смотреть на неё, посему поставленные на уголках испорченных документов кляксы выглядят покуда интереснее, чем разбитый вид командора.              — Угу, — совершенно неискренний ответ — лучшее, что он может дать ей в данную секунду.              А потом она уходит, оставляя его на растерзание собственных мыслей, точно ни капли об этом не сожалея. Может, оно и к лучшему?       

***

      Ривай спит чертовски мало, потому что ощущение вечной опасности, зародившееся ещё во времена выживания в Подземном городе, даёт о себе знать спустя огромное количество лет, мелькая иногда эфемерной тревогой где-то на периферии сознании. Вот только ему не хочется исключать и тот фактор, в который можно включить складывающиеся в последнее время события: отвоеванная кровью стена, непонятные намерения «зарубежных» соседей, так ещё и мрачное настроение Йегера. Безусловно, что финальным аккордом в этой траурной мелодии играет правительство, которое опять начинает неприятно наседать на голову Зоэ, говоря о том, что сотни жизней были потрачены впустую, а новые рекруты не будут добровольно идти в ряды «крылатых самоубийц».              Тяжелый вздох слетает с его губ, после чего мужчина принимает сидячее положение и свешивает ноги с кровати, толком даже не доставая пятками до пола. Ладонью он пробегается по лицу, пока пятерню не запускает в копну волос, зачесывая пряди назад. Пожалуй, стоит предположить, что сна более не предвидится, а посему можно свободно идти в пустынную столовую и пробираться на кухню, чтобы поставить чайник и заварить себе чашку чая.              Ему не привыкать бледным призраком бродить по тёмным и пустынным коридорам зданий, где время от времени обитают солдаты Разведкорпуса, но всё же достаточно сложно заучивать каждый раз новые и новые повороты, дабы не заблудиться. Видимо, не сегодня. Выделенный им дом оказывается сплошным лабиринтом, отчего Аккерман застывает на распутье нескольких коридоров, пока не решает нырнуть в том направлении, куда подсказывает интуиция.              — Явно не кухня, — шёпотом он ругает сам себя, стоя перед какими-то дверьми, на которые слабо падает лунный свет, воинственно пробиваясь сквозь мутные стёкла окон. Но почему-то его посещает чувство, будто когда-то уже приходилось бывать в этом крыле. А потом до него доходит. — Комната Ханджи.              Мужчина долго-долго всматривается в тонкую преграду, которая отделяет его от Зоэ, но после делает шаг вперёд и тихо проворачивает круглую ручку, наглым образом вторгаясь в чужое пространство. Пора бы разворачиваться и уходить, но ноги не слушаются. В самой комнатке достаточно тесно и темно, потому что одна половина штор прикрывает небольшое окно, а в остальном — царит беспорядок. Но теперь пробирки с импровизированными микроскопами заменяют книги, чернильницы, пачки новых перьев и сотня пергаментов, что неаккуратной кучей рассыпаны подле книжной полки.       Ривай позволяет предаться себе былым воспоминания о том, каким несносным человеком могла быть некогда Ханджи, стоило ей загореться разговором об излюбленных титанах, что пережрали добрую половину лучших солдат их подразделения. Однако теперь Зоэ медленно разлагается изнутри, распадаясь на сотню мелких осколков, которые ничего общего с её личностью не имеют. Она больше не горит делом всей своей жизни; больше не вопит счастливо о том, что им вот-вот предстоит поймать подопытные образцы для дальнейших исследований; больше не присаживается ему на уши, рассказывая о том, что может сделать и о том, что хочет попробовать. Той эксцентричной личности отныне нет. Есть только пустой сосуд, который носит имя Ханджи Зоэ, пока Аккерман ничем не может ей помочь, ощущая в полной мере свою бесполезность.              — Моблит… — слабый и сонный женский голос прерывает череду упаднических размышлений, окутавших вязкой патокой его рассудок, и привлекает к себе внимание, заставляя Ривая неуверенно шагнуть вперёд, а затем прикрыть тихо дверь. — Эрвин…пожалуйста, не уходите, — Зоэ, буквально, плачет сквозь сон и наивно протягивает руку перед собой, будто намеревается схватиться за невидимые призраки погибших людей, каждый из коих был для них особенно важен. Но у Аккермана от такого зрелища сердце неприятно покалывает, поэтому он подходит к её кровати и собственными пальцами аккуратно касается женского запястья, будто желает подарить успокоение.       Если себе не может, то хотя бы ей.              Сухие губы касаются тыльной стороны ладони, оставляя невесомый поцелуй, пока пальцами свободной руки он мягко проходится по запутанным волосам, приводя женщину в чувство, на что она даже открывает сонно глаз и пытается сфокусировать своё зрение на нём.              — Что? — командор медленно разлепляет уста, произнося одно-единственное слово, лавируя между сном и реальность.              — Я рядом, — ему не слишком привычно произносить что-то подобное, но ради Ханджи на такое прогресс тот готов идти, замечая, что слезливый отблеск становится менее заметным. — Засыпай.              И она засыпает.       Засыпает достаточно крепко, пока Ривай рядом с её кроватью опускается на колени, принимая наиболее удобную позу для себя, поджав ноги. Вот тебе и верный цепной пёс, готовый всегда склонить голову перед своим непосредственным хозяином. Ханджи спит крепким сном уставшего младенца, в то время как он продолжает ненавязчиво перебирать каштановые пряди волос пальцами, чтобы дать ей возможность почувствовать себя в безопасности. Нужной. Так или иначе, но если ему необходимо оберегать Зоэ от всяких неприятностей, то кошмары также входят в этот список, посему Аккерман найдёт сотню вопиющих способов, как уберечь человека, из-за которого всё ещё продолжает держаться на плаву.       Он переплетает свои пальцы с чужими, самую малость холодными, и сжимает крепко-крепко, а затем виском касается мягкого матраса, ощущая то, как веки наливаются тяжеленным свинцом, что также вынуждает погрузиться в сон, но несколько тревожный, ведь иногда тот просыпается ненадолго, дабы взглянуть на Ханджи и убедиться в том, что с ней всё хорошо.       Однако окончательное пробуждение происходит вполне себе стремительно, потому что у него над ухом раздаются тихие-тихие всхлипы, заставляя приоткрыть глаза, жмурясь от жестоких солнечных лучей, и слегка приподнять голову вверх, чтобы встретиться лицом к лицу с Ханджи, которая вновь роняет капли слёз на одеяло и смотрит на него так, как никогда ещё не смотрела.       — Спасибо, — шепчет сбито женщина, когда наклоняется к нему пониже и щекой прижимается к тёмной макушке, обнимая двумя руками. — И прости.       Ривай не шевелится, ведь боится спугнуть столь открытое расположение к нему; а ещё из-за того, что сам начинает дышать чаще, чувствуя как тонкие женские пальцы сжимают его ладонь в ответ. Сердце у него также болезненно сжимается.       Если этой ночью Аккерману удалось спасти Ханджи от очередного погружения в болото по самую глотку — это самая огромная победа для него на той шахматной доске, где он пешкой защищает свою королеву до последней капли крови.