Утро

За окном палит солнце, пришедшее на смену питерской хмари, на ближайший день не предвидится никаких важных дел, а на столе стынет уже готовый завтрак — у Олега вырисовывается по-настоящему доброе утро. Завершающим его штрихом становится босоногий Серёжа, шлёпающий по паркету — он тут же оказывается в кольце крепких рук: Волков ловит его за талию и по-хозяйски тянет к себе, чтобы пройтись губами по гладкой щеке, носом зарыться в мягкую рыжину — он такое обожает. У Разумовского мокрые после душа волосы и липнущий к такому же мокрому телу халат — о существовании полотенец он, конечно же, не слышал. Он охотно льнёт к олеговым рукам, плотно жмётся, чтобы урвать себе как можно больше ласк и чтобы быть поближе, а влага его волос приятно холодит кожу. — Завтракать идём? Серёжа обвивает его шею руками и клацает зубами, легко и игриво цапая Олега за подбородок. Вопрос ему был задан скорее чисто для проформы, потому что Волков заведомо знает ответ: — Потом, Олеж, — и тянется за поцелуем. Олег лишь посмеивается — предсказуемо. Ему Серёжи хочется касаться: кончиками пальцев очерчивать, пересчитывая, выступающие позвонки, ладонями лезть под халат, прижимать к тёплой влажной коже и ощущать учащённый стук с левой стороны, сухими губами мазать по шее, подбородку, проходясь по контуру любимого лица. Волков себе в желаниях не отказывает, а Серёжа и рад. Ему по утрам до одури хочется быть по-кошачьи ласковым и получать ласку в ответ, желательно в двукратном размере — Олег это за всё время усвоил и в наглую этим пользуется. Он не скупится на касания, ловит языком капли воды, стекающие с волос по шее, щекочет носом кожу, вызывая улыбку, затем, дразня и не целуя, трогает губами уголки чужих губ, потом — косточки под глазами, переносицу и щёки. У Серёжи приоткрыты губы и он ждёт, когда Волков, наконец, наиграется, но терпение — оно невечное. Он жмётся губами к губам самостоятельно, шумно выдыхает тихое «Олеж», когда тот тянет за пояс халата и бесцеремонно просовывает руку под резинку трусов, и перетягивает инициативу на себя. Олег лишь хрипло посмеивается его нетерпеливости, Разумовский за это прикусывает кончик его языка, тихо фырча. Серёжа целует остервенело, жадно, почти что вжимая в стенку, и руками попутно шарится под чужой футболкой — на долго она не задерживается: лишняя. Олегу только и остаётся, что прикрыть глаза в удовольствии, подставить шею под поцелуи и сдаться — ему нет сейчас разницы в том вести или быть ведомым. Разумовский довольно ухмыляется: ему нравится, когда Волков отзывчивый, податливый и не сдержанный — последнее ему льстит особенно, потому что слушать хриплое, едва разборчивое «Серёжаблять» и сбившееся дыхание ему в удовольствие. Он охотно принимает встречные олеговы ласки, но сейчас ему важнее довести его до такого состояния, чтобы перед глазами искорки и крыша едва держалась. Его одна только мысль об этом приводит в восторг — Олег прекрасно об этом знает и держится изо всех сил, но от Серёжи его всё равно ведёт непозволительно быстро. Разумовский действует не наугад, а знаючи наизусть каждое чувствительное местечко — коснёшься и щекотно, коснёшься и мурашки по коже, мазнёшь губами, прикусишь — коленки будут подкашиваться. Он выучил его как будто полностью — Олегу даже страшно становится порой: он сам себя так не знает. Ему голову кружит от тёплого дыхания на шее, от крепких рук на бёдрах, от влажных волос, что случайно щекочут кожу, а низ живота приятно тянет, скручивается в тугой узел. Разумовский касается то вдумчиво-изучающе, будто бы впервые, то вновь торопливо и жадно, собственнически, и целует так, что Олег забывается — мокро и опьяняюще. Будто бы им в распоряжение предоставлено не всё время мира, а только жалкая минута, и Серёжа не хочет терять ни одной её составляющей. Волков увиливает от очередного поцелуя, смотрит хитро и услужливо напоминает: — Там чай вообще-то стынет, — дразнится — Разумовский понимает, конечно, и лишь закатывает глаза: его такие мелочи не волнуют — цокает: — Холодным обойдёмся, не переломимся, — и толкает Олега к кровати. Тот со смешком послушно приземляется спиной на подушки. Разумовский не медлит, перебрасывает ногу, седлая волковские бёдра, с плеч скидывает халат, играясь, хватает Олега за руки и сжимает над головой его запястья, смотрит хищно, от чего внутри всё замирает в предвкушении. В его глазах блестит безумный огонёк — в глазах напротив такой же: Волков всё это любит, он от этого дуреет, совершенно не чувствуя себя главным, доверяется целиком и отдаётся полностью — Серёже можно. Он глядит сверху, пальцы сильнее на запястьях стискивает, по-лисьи ухмыляется, довольный — Волкову нравится на него такого смотреть. На любого нравится, в общем-то — Серёжа всегда необыкновенно желанный, всегда всё как в первый раз. Как только руки Олега освобождаются, они тут же оказываются на ягодицах — он гладит, сжимает, оставляя красные следы от пальцев. Разумовский не против. Он целует снова, на этот раз медленно и играючи. Языком очерчивает кромку зубов, покусывает нижнюю губу — Олег кусается в ответную — нетерпеливо притирается ягодицами, ёрзает, намеренно вжимаясь задом. Волков хрипло выдыхает и непроизвольно толкается бёдрами вперёд. Эти серёжины ёрзанья напоминают далёкие детдомовские года: им обоим по шестнадцать, гормоны штурмуют голову, и друг друга им так очевидно хочется. Олег у него на коленях, в штанах тесно, а ткань джинсов мешает быть ближе друг к другу — дорвавшись, притираются, как могут, торопятся — на щеках заметный румянец и обоим отчего-то так по-глупому стыдно, а ещё страшно: застукает кто из пацанов и всё — им обоим кранты. Уголки олеговых губ дёргаются в улыбке — сейчас у них, конечно, всё совсем иначе — Серёжа её ловит и улыбается в ответ: — Помнишь, Серый? — А то как же, — и, усмехнувшись, цепляет зубами мочку уха, оттягивая — Волков жмурится, резко втягивая носом воздух: чувствительное место. Затем целует за ухом, зубами чуть царапая нежную кожу. У Олега воздух вышибает разом, ему скулить хочется, а по телу мурашки — Разумовский, зараза, знает, что для этого нужно. Волков совсем не понимает, как держится Серёжа, гадает, сколько его терпения осталось, потому что у него самого — на исходе. Ткань трусов мешается, хочется стянуть, чтобы кожа к коже, чтобы между — ни единого лишнего миллиметра. У него в глазах чёртики пляшут, а радужка, что и без того тёмная, чернеет ещё сильнее. Разумовский замечает, конечно, и забавится — он любит такие игрища, Олегу только и остаётся, что угадывать и принимать их неозвученные правила. Серёжа больно сжимает зубами кожу, тянет, а затем широко мажет по ней языком — на шее расцветает багровая метка. После целует в плечо, где шрам, затем участка на груди — там же, где прошла пуля. Касания в этих местах мягкие и несколько неуверенные, почти невесомые. В них столько всего вложено: и трепет, и нежность, и обожание, и безмолвное «прости», уже звучавшее вслух не единожды. Разумовский косится на него как всегда чуть виновато, вздыхает. Олег ловит его взгляд, чуть хмурится, бережно гладит по щеке большим пальцем, подбадривая, смахивается рыжие прядки, что наверняка мешают и щекочут лоб. — Порядок, Серёж? В ответ снова вздох и кивок. Олег вновь тянется к его губам, пальцы в волосах путает, сталкивается с ним носами, шепчет «любимый», второй рукой гладит поясницу. Разумовский охотно ластится под руки и жмётся ближе к телу. Волков посмеивается: такой он ласковый и так легко сбить всю эту его спесь. Избавиться от лишней одежды для них — секундное дело, как и нащупать полупустой тюбик. На олеговых пальцах смазка, и Серёжа нетерпеливо насаживается сразу на два, короткими ногтями скребёт кожу, крепко вцепляясь пальцами в плечи, царапается, стонет тихо и хрипло, приоткрыв губы — они у него от поцелуев искусанные и раскрасневшиеся — а скулить от этого очень хочется Волкову: зрелищно. Он только от этого вида готов закончиться. Олег смотрит внимательно, жадно, почти заворожённо, ловит каждый серёжин вздох, придерживает свободной рукой за бедро и оглаживает большим пальцем тазовую косточку. Разумовский опирается о его грудь ладонями, зачёсывает пятернёй взмокшие волосы, требует: — Ещё. Олег добавляет третий. Туго, тесно, жарко, а Серёже — мало, хотя пальцы в нём глубоко, по самые костяшки. Волков разводит их ножницами внутри, давит на стенки и в ответ получает одобрительные стоны — Разумовский на них как всегда щедрый. Его грудь блестит от выступившей испарины, а он сам выгибается в спине едва ли не до хруста. Непослушные прядки рыжих волос надоедливо лезут в лицо — Серёжа пытается их сдуть, смешно складывая губы в трубочку. Такой любимый Олегом жест. Олег вынимает пальцы и рвано выдыхает, когда Разумовский, не медля, начинает опускаться на член, неспешно и плавно поначалу, чтобы позволить себе привыкнуть. Волков не торопит, ждёт, гладит крепкие бёдра, потом ведёт ладонями от живота к груди, кожей чувствуя, как она вздымается при каждом вдохе, затем скользит подушечкой пальца по контуру крестообразного шрама, очерчивая. Серёжа медлит недолго — тянуть сейчас не в его интересах. Олегу только и остаётся, что подстраиваться под его движения. Разумовский двигает бёдрами динамично, поднимаясь и опускаясь на всю длину вновь, задаёт собственный темп, дышит шумно и тяжело, ладонями скользит по олеговой груди, между пальцев сжимает горошины сосков — Волков отзывается хриплым стоном, бёдрами лениво подаваясь вперёд, навстречу чужим движениям. Кожа под теплом серёжиных ладоней плавится от нежности, что сквозит в каждом из касаний. Олега и самого плавит не меньше от такого Серёжи — раскрасневшегося, запыханного, красивого, его. Разумовский плавно ведёт ладонью от груди к шее, гладит попавшие под руки выступающие косточки ключиц, смотрит в глаза пытливо, просит разрешение — Волков не отводит глаз, глядит как всегда доверчиво, коротко кивает, давай, мол. Серёжа сжимает пальцы на олеговой шее и двигается в том же темпе, ритмично, стараясь не соскользнуть, опускается до конца, полурыча, сжимается. Олега как током прошибает, перед глазами мерцают частые и яркие искорки, он жмурится, в ушах шумит — ему удаётся разобрать протяжное «Волк» на выдохе — а вздохнуть не получается. Кислорода в лёгких мало. Разумовский следит, не борщит и вовремя разжимает пальцы. Олег успевает разве что только раз вдохнуть — на его губах сразу же оказываются серёжины. Он отрывается только на секунду, чтобы приподняться на локтях для удобства, а затем вновь тянется за поцелуем. Серёжа не увиливает, обвивает руками волковскую шею, приподнимается, чуть вскрикивает, когда Волков требовательно тянет его за бёдра обратно вниз, и замирает в таком положении, тепло выдыхает в губы напротив и улыбается расслабленно и разнеженно. Олег пальцы зарывает в мягкой, ещё влажной у корней рыжине, чуть оттягивая, и кусает куда придётся, совсем не больно, игриво, едва сжимая зубы. Губами мажет по щеке, ловит солоноватую каплю пота, жмётся плотнее, грудью к груди, а затем сталкивается с Разумовским лбами. Душно, на улице вот-вот перевалит за плюс тридцать по Цельсию, а воздух от жары кажется раскалённым, но сидеть вот так вот близко, чтобы кожа к коже, чтобы чувствовать друг друга, всё равно приятно и хорошо. Разумовский бездумно скользит пальцами по влажной от пота спине, наугад очерчивает чернильные контуры татуировки и послушно запрокидывает голову назад, когда Олег тянет за волосы на затылке. Он притирается колючей щекой к шее, языком очерчивает кадык, на видном месте оставляет метку, вдыхает запах кожи, тёплой и липкой от духоты: пахнет родным и домашним — горчинкой пота, мускусом и шампунем. Олег хрипло выдыхает, упирается лбом в серёжино плечо. Разумовский осторожно, как в первый раз, трогает его шрам, что случайно попался взгляду, подушечкой пальца. Волков ловит его руку, прижимается губами к запястью, случайно задевая нежную кожу колючей щекой — Серёжу мажет от этого жеста, невинного и простого, но такого интимного, чувственного. Он приподнимает его голову за подбородок. Смотрит любяще-нежно, и от этого его взгляда внутри щемит, разливается по венам теплом. Волков, не медля, жмётся к серёжиным губам, упоённо ловит каждый его вздох и стон, жмурится в удовольствии — хорошо. Серёжа притирается пахом к его животу, и Олег чувствует, как он сжимается, как пульсируют его мышцы. Он исступлённо шепчет нежные слова Разумовскому в кожу, в перерывах между этим получая короткие поцелуи в губы. Для разрядки ему хватает пары толчков бёдрами, Серёже — движений рукой. Оба заваливаются на подушки, пачкают смятую простынь — на это сейчас абсолютно всё равно. Разумовский подтягивает Олега к себе, прикрывает глаза, приткнувшись носом к крепкому плечу. Волков видит, как подрагивают его ресницы, и касается губами уголков глаз, бережно и трепетно. Тот лишь смешливо морщится, ладонью в привычном жесте ерошит тёмные короткостриженные волосы, большим пальцем стирает с его лба выступившую каплю пота. В глаза навязчиво слепит солнце — тёплый ветер гоняет штору, позволяя лучам беспрепятственно проникнуть в комнату. Олег лениво щурится, пытаясь закрыться от них широкой ладонью. Кожа липнет и местами блестит, особенно на свету, и по-хорошему им обоим бы в душ, но сползти с кровати сейчас ради этого стоит немалых усилий — в лом попросту: жара морит. — Ну и пекло, — жалуется, морщась, из-за чего на лбу выступает пара складок. Серёжа вместо ответа тащит из-под волковской головы подушку, заботливо переворачивает её на другую сторону, что ещё не успела нагреться, а затем возвращает на место, предварительно её взбив. Олег жмётся к ней щекой и окидывает внимательным взглядом Разумовского. Тот зевает, по-кошачьи потягивается, даже не помышляя чем-нибудь прикрываться — Олега не стесняется, тот, впрочем, и сам не лучше. — Что ты там про завтрак говорил? — Серёжа опускает ладонь на олегову ягодицу со звучным шлепком, тот даже не дёргается — привык — жестом указывает в сторону кухни: — На столе всё. Остывший лимонный чай в такую-то жару вприкуску с тостами им обоим приходятся как нельзя кстати.