сердцебиение

Война — это страшно. И секретом, в общем-то, это ни для кого не является. Ну сколько раз нам рассказывали про это в школе, показывали фильмы, заставляли рассуждать об этом, а потом ещё и сочинения писать? Довольно много. Но ни один фильм, рассказ или сочинение не передаст того, что происходит на войне на самом деле. Олег Волков испытал всё это на собственной шкуре. Да, он пошёл служить добровольно. Прошёл специальную подготовку, после которой отправился в горячие точки, стал одним из лучших, в связи с этим получил доверие соратников и вышестоящих лиц. Он всем показал и доказал, что на него можно положиться. За службу длиною в несколько лет у него не было ни одной проваленной миссии. «Нужно сделать всё осторожно, на точке есть пленные. Кто поведёт группу?» — «Волков!» «Придётся брать штурмом. Кто поведёт группу?» — «Волков!» «Срочно нужно подкрепление! Кто поведёт группу?» — «Волков!» «Волков! Волков! Волков!» — ответственный, всегда собранный и напряжённый, умный, чёрт его дери, смекалистый. Бесстрашный. Именно Олег Волков находил самые рациональные пути решения проблем, если таковые на них обрушивались, но зачастую под его лидерством задания выполнялись максимально чисто. Если приходилось жертвовать кем-то или чем-то, он всегда сводил потери к самому минимуму. Такая статистика сделала ему неплохую репутацию, но он никогда не зазнавался. Среди сослуживцев у него появились друзья. И он знал, что это очень плохо. Сейчас ты общаешься с этим весёлым парнишкой, а завтра в него может прилететь пуля, пущенная кем-то в очередной хаотической ситуации. Ты и не заметишь, как он сползёт вниз по стене и больше не встанет, не вздохнёт, ничего тебе не скажет, не пошутит по-дурацки. Олег, конечно, всегда делал максимум, чтобы никогда такого не допустить. Но всё случается в первый раз. Проблема была не то что бы в самом Олеге, его невнимательности или рассеянности. Он бы просто не позволил себе отвлекаться от миссии, когда от него, в том числе, зависят жизни ещё двадцати человек. Но очень сложно вывезти, когда неожиданно выясняется, что вас сдал кто-то из своих. Их ждала засада. Несмотря на то, что все в группе были уже достаточно опытными солдатами, несколько человек ударились в панику. Кто-то пытался сбежать и сразу же был подстрелен врагом, кто-то трясущимися руками всё же смог взять автомат. Но хаос никогда не приводит ни к чему хорошему. У них, чёрт возьми, не было плана на случай засады. Точно не здесь. Все были готовы держать оружие в руках до последнего, отстреливаться до последнего вздоха, но никто не знал, как всем им нужно работать, чтобы выбраться из этого ада живыми. А то, что это был настоящий ад — вовсе не преувеличение. Все это поняли, когда вокруг послышались взрывы. Начали падать обломки старых стен каких-то заброшенных зданий, среди которых они все застряли, так что теперь даже тут найти укрытие не представлялось возможным — как предугадать, какая из стен сейчас обвалится и расплющит тебя? В такой обстановке быстро придумать хоть сколько-нибудь рабочий план по спасению всех солдат из этой дыры было просто нереально. Одно все понимали точно — оставаться на открытом месте никак нельзя, сразу станешь лёгкой мишенью. Волков не смог даже толком уследить, как все бросились врассыпную, кто куда. Сам он, сжав зубы, юркнул за одну из стен. Из-за невероятно сильного заряда адреналина весь он будто бы превратился в один огромный пульсирующий нерв. Он ясно видел всё, что происходит, будто бы в замедленной съёмке, понимая, что, скорее всего, и половины не будет помнить также чётко, когда всё закончится. Если закончится не его смертью, конечно. Ему никак нельзя, вообще нельзя умирать. У него ж там в Питере Серый остался совсем один… Облизнув растрескавшиеся в мясо губы сухим языком, Олег резко выдохнул и вылез из-за стены, чтобы осмотреться. Поднять автомат, палить без прицела во врага, нырнуть обратно, всё это за доли секунды. Быстро и незаметно перейти в другое место, чтоб не нашли. Страшнее всего — когда крепкая фигура с автоматом несётся прямо на тебя. «Смертники, мать их,» — прошипел Волков, нажимая на курок. Пока что цел. О других людях, которые были с ним в группе, думать не хотелось, хоть эта мысль стойко держалась на периферии сознания. Сколько из них ещё живы? Снова взрывы, надо уходить. Снаряд разрывается где-то у него над головой, и это просто какое-то чудо, что его не завалило. Где-то перебежками, где-то ползком он меняет своё местоположение, по дороге отстреливаясь. Краем глаза видит, как кто-то из ребят в их форме лежит на горячем песке. Жив ли? Секунды, чтобы проверить — мёртвый. Не точно, вообще-то, но сейчас вообще не время жертвовать собой ради потенциального трупа. Хотя они все здесь потенциальные мертвецы, чего уж там. Олег выдыхает через зубы, наконец добравшись до своих. Кучка солдат, человек семь, считать некогда. Взмыленные, слишком поздно они понимают, что оказались в кольце. Крик «огонь» на арабском — и взрывы с оглушительной мощью прогремели вокруг. Такая была первая и единственная проваленная миссия Олега Волкова. Ох, нет, он не погиб, он, видимо, любимец судьбы по жизни. Его завалило трупами его товарищей, это и защитило его от обломков и взрывов. Противник опрометчиво решил не копаться в кучке мёртвых тел. Повезло? Олег так не думал. Несколько часов он лежал среди тех, кто ещё утром стоял с ним в строю. А сейчас они все в крови, не дышат, не двигаются, заслоняют единственного выжившего в группе человека. Этот факт заставлял парня сходить с ума. До самой ночи он лежал неподвижно, чувствуя, как затекает всё его тело. Пошевелиться было страшно, но не потому что «а вдруг найдут», а потому что тогда на него обрушится реальность — он в горе мёртвых тел тех, кого называл друзьями. Но в конце концов это пришлось сделать. Выбирался он осторожно, стараясь как можно меньше тревожить погибших. Долго под покровом темноты стоял на коленях, благодарил, плакал, отдавал честь. Запомнить, как добрался до базы, Олег был уже не в состоянии.

***

Уже чуть больше года Волков живёт один в выделенной ему однушке. На службу он так и не вернулся. Обговорил этот вопрос с начальством, его, как и всех, кто отправился на ту злосчастную миссию, записали как погибшего. Светиться больше не хотелось. В том аду он понял, как же невыносимо сильно ему хочется жить. Он поехал бы домой сразу. «Домой» — это в смысле к Серёже, там его дом, рядышком, где бы это ни было. Но так нельзя. Посттравматическое стрессовое расстройство — штука серьёзная, и её надо бы проработать здесь, с военным психологом. Нередки случаи, когда люди, вернувшиеся со службы к семье, в приступе особо сильной тревожности или галлюцинаций причиняли вред своим родным, близким. Олег не хотел такого для своего самого дорогого человека, поэтому, слегка успокоившись, справедливо рассудил, что лучше ему пройти курс лечения, чем сходить с ума и творить страшные вещи. Путь этот был тяжёлым. Поначалу Волков чувствовал, что действительно слетает с катушек из-за чувства вины. Вины за то, что выжил, в то время как все его соратники остались навсегда среди руин, даже не погребённые как надо. Вины за то, что не смог спасти их, хоть кого-нибудь. Причём единственным человеком, кто винил его в этом, он сам и являлся. И командиры, и другие солдаты, и, разумеется, психолог повторяли ему, что он абсолютно ни в чём не виноват. Человек не может контролировать ситуацию полностью, тем более такую ужасную. Но разве Олег слушал? Его жизнь наполнили взрывы ярости. Он кричал, бил стены, ломал мебель, игнорировал людей, отсекая связь с ними. Хорошо всё-таки, что на улицу его не выпускали. Затем в ход пошёл алкоголь. Около месяца парень видел в спирте своё спасение, пока к нему не пришли галлюцинации. Катализатором послужил звук лопастей вертолёта где-то наверху. И всё… Перед глазами снова встала картина того самого проваленного задания. Он вновь перенёсся туда, передвигался между развалинами, бежал, стрелял, падал, вставал, снова бежал, прятался, снова стрелял, уходил за стены, сотрясавшиеся от взрывов, видел погибших товарищей. И обнаруживал себя на кухне, забившимся в угол с пистолетом в руках, трясущегося от адреналина и нервов. Всё это было до такой степени реалистично, страшно — по-настоящему страшно. Волков для себя решил, что алкоголь в лечении ему точно не помощник. Больше этот ад он переживать не хочет, и сделает всё, чтобы такого впредь не было. Отдельной проблемой стал сон. В первое время кошмары снились постоянно, каждый, мать его, божий раз. Он просыпался с криками, обливающийся потом, вновь с пистолетом, который хранил всегда подле себя, где бы ни находился. Позже, правда, его забрали в соображениях безопасности (самого Волкова, прежде всего), тогда брюнет просто подскакивал со сжатыми кулаками, будто сразу готовый к рукопашному бою. От снов было никуда не деться, они разъедали рассудок, не давая никакого ощущения отдыха. Это привело к тому, что Олег решил просто перестать спать. Его хватило на неделю, но возвращаться в страну кошмаров он не хотел категорически. На помощь пришли медикаменты. Обычно их вводят очень осторожно, стараясь установить как можно более короткий срок применения, но даже за это Олег был невероятно благодарен. Это действительно стало его спасением. Как оказалось, его случай был даже не самым критическим. Тщательная проработка травмы, терапия, хорошие условия для адаптации — всё это помогло в значительной степени снизить тяжесть расстройства. Спустя год Олег спокойно переносил боевики, даже смотря их на большой громкости. Он не содрогался больше и от настоящих взрывов, и от вертолётов, и от стрельбы. Именно тогда, когда он сидел в баре, твердо решив, что завтра же пойдёт брать билет на самолёт до Питера, чтобы вернуться к Серёже, он увидел его в новостях…

***

— Серёж, — тихо зовёт Олег парня, случайно уснувшего на диване. Он перебирает его рыжие волосы и слегка трясёт его за плечо, стараясь разбудить и не причинить при этом дискомфорта. — Пойдём в кровать? — Угу, — невнятно мычит Разумовский, поднимая голову и не открывая глаза. — Ты долго… — Прости, — снисходительно улыбнувшись, отвечает Олег. Сергей может и не видит, но слышит эту улыбку в голосе парня. Угораздило же его заснуть сидя, пока Волков наводил порядок на кухне. — Думал, будет быстрее. Пойдём. Брюнет осторожно поднял на ноги дремлющего на ходу Серёжу и, бережно придерживая его за талию и руку, повёл в комнату. Тот снова слишком много работал, вот и довёл себя до такого состояния. После очередного спотыкания Разумовского о собственную ногу, Олег просто вздохнул и поднял его на руки, чтоб донести до кровати. Он был чересчур худым. Рыжий ещё не до конца восстановился после времени, проведённого в лечебнице. Неудивительно — прошло только три месяца. Волков, конечно, тщательно следит за его питанием, но поначалу были свои сложности, Серёжа всё никак не желал поверить, что он здесь, рядом, живой и практически невредимый. Три месяца назад Олег собрал нескольких хороших людей, вторгся в Чумной форт, устроил там погром… Всё, чтобы найти Серёжу и забрать его оттуда, увезти туда, где никто их не найдёт. Потребовалось некоторое время, чтобы доказать ему, что вот он, его друг детства, пришёл за ним, настоящий, тёплый, из плоти и крови, не плод воображения больного сознания. Но сейчас Разумовский верит, знает, что это не Птица, использующая облик самого близкого его человека для манипуляций, а значит всё будет хорошо, обязательно. Волков аккуратно опускает Серёжу на мягкую кровать. Тот приходит в себя от смены обстановки, приоткрывает один глаз, смотрит на Олега, снимающего футболку, и сам расстёгивает почти все пуговицы пижамной рубашки. На это была причина. Олег рассказал ему многое о том времени, когда был в Сирии. Рассказал и про ту самую последнюю миссию, про то, как лежал среди трупов товарищей, смотрел в безжизненные глаза. Никакого движения, дыхания, сердцебиения. Только смерть и её холод. — Пожалуйста, иди ко мне, — тихо просит Разумовский, приподнимаясь на локте. Олег улыбается одним уголком губ буквально на секундочку, и подходит к кровати, осторожно заползает на матрас и не менее осторожно укладывается на голую грудь Серёжи, ухом припадая к сердцу и крепко обхватывая руками рыжего поперёк туловища, стараясь прижаться как можно ближе, теснее. После пережитого он стал буквально помешанным на подтверждении жизни, и это была одна из очень немногих поз, в которых он мог спать спокойно. Казалось, ему было просто жизненно необходимо слышать Серёжино сердцебиение, чувствовать, как мерно во сне вздымается его грудь. Волков делает глубокий вдох и выдыхает с облегчением, когда чувствует, как прохладные Серёжины пальцы забираются в его волосы, а одна ладонь ложится на его голую спину. Он на своём месте, дома. Они оба. Сон приходит к ним незаметно. Иногда, правда, случается такое, что Олег подскакивает посреди ночи. Это происходит, если ему вдруг снятся плохие сны. Такое всё ещё бывает, но, благодаря терапии, совсем редко. Эти сны не откладываются в памяти и не терзают потом Волкова сутками, но всё же иногда приходят. Тогда он начинает судорожно перепроверять у Разумовского пульс, дыхание, температуру тела, чтобы убедиться, что тот в порядке, живой. Серёжа просыпается от этого, и тогда стискивает парня в объятиях так крепко, как только может. Он активно наглаживает его по голове, ероша волосы, много-много раз целует его в нос, в щёки, веки, лоб, прижимается к его губам своими сухо и тепло, не в поцелуе даже, а так по-детски что ли, что носы сталкиваются и сминаются друг о друга. — Тише, тише, Олеж, — шепчет, прислоняясь своим лбом к его лбу, смотря в глаза и крепко сжимая его руку, чтобы вернуть в реальность. — Всё хорошо. В конце концов, Олег снова припадает ухом к груди Серёжи, чтобы услышать свою личную, непонятную никому другому, но необходимую для него самого колыбельную, которая помогает ему заснуть до утра – Серёжино сердцебиение.