Время войны

      А под вечер степь объяла сухая гроза, и небо морщилось трещинами молний, глухо стенало и грохотало, словно ругаться ругалось, а заплакать не могло.       Декхел посмотрел на небо и почувствовал себя стариком, может древнее Седой горы. Усталость спутала мысли клубком, и потянуло сесть на холодное одеяло жесткой луговой травы, уткнуться лбом в колени, обхватив голову руками, сжаться в комок и затихнуть, в надежде быть ненайденным никем никогда.

***

— Красивый перстень. Первое, что сказал колдун после пленения. После того, как рухнула защита замка, как рассыпались прахом умертвия, поднятые заклятьями тьмы из могил, после того, как отлитые в драконьем пламени кандалы легли на узкие худые запястья, чтобы магия в тех руках угасла. И все время, пока торжествующая пьяная ватага удалых воинов везла плененного чернокнижника в Нотргленн-холл, он молчал, глядя в пол клетки перед собой, не поднимая головы. Даже когда встречные путники сыпали проклятьями и бранью. Даже когда однажды не удержался Декхел, врезал разок по прутьям ногой, чтоб душегуб не строил из себя важную птицу. И швырнул миску с едой, целя в голову. Голодный будет — и с пола пожрет. Пусть спасибо скажет, что не полетела его голова с плеч, прямо там — на развалинах колдовской твердыни, как у тех, кто смел в дни темного всевластия взглянуть на проклятого тирана дерзко. Что не сожгли его заживо, как горели города, посмевшие сказать «нет» подлой грязной крови на троне. А вот теперь — «красивый перстень». И Декхел смутился сильнее, чем когда златовласая Литта поцеловала его на радостях, вечером на пиру в честь победы. Раньше этот перстень носил Проклятый. Теперь — Декхел. Право победителя. А Проклятый сказал без злости, скорее с восхищением. Будто и впрямь не признал камень, который видел у себя на пальце последний десяток лет или своим уже не посчитал.       Декхел Проклятому не ответил, а к старшине заглянул под вечер.       Отряд встал на постой в таверне. Клетку с узником под навесом оставили с охраной.       Старик Хельмут, даром что шестой десяток разменял, Декхела мог бы в бараний рог скрутить, и шрамы по всему телу были свидетелями его доблести, но вот кости к дождю у него ныли. Потому и ушел к очагу по-ближе. — Как думаешь, Хэльмут, не отпустят же его? — Да это кому ж в голову взбредет-то? Не зря его свои же продали. Он всем поперек горла костью встал — сил не было его терпеть. Теперь законный наследник решит, что с ним делать. Соберут суд. За все злодейства поганый убийца ответит.       Декхел почесал затылок. Про суды в его родной деревне мало что слышали. И, конечно, прав Хельмут, что Проклятый всем был бельмом на глазу — не даром, когда покатился ком восстания, свои же генералы первыми от него отказались, и клятву верности преступили — армию не подняли, и на зов своего повелителя не пришли. Только кто их знает, высокородных. Сегодня одно им выгодно, завтра другое. Как бы не оказался снова злодей на свободе. — А наследник-то, человек честный? — А то. Хельмут пьет из кувшина медовуху. Ломоть хлеба с салом у него уже закончился, только губы жиром блестят. Медовуха — нет. — Я при отце его служил в замке в страже. Мальчишкой еще наследника помню. Озорной, веселый был. А как с мечом умел управляться — залюбуешься. И в седле держался как влитой. Истинный повелитель. Не то что это — колдовское отродье. Его и в детстве все стороной обходили. В глаза ему посмотришь, бывало, а они багровым светятся, как угли тлеющие. Душа переворачивается. Понял, поскуда, что не видать ему трона, и как змея, исподтишка извернулся ужалить, брата родного чуть в могилу не свел. Так ведь и не свел-то случайно.       Декхел видел Проклятого в дни его царства только один раз. Когда на рынок козий сыр привозил — торговать. И случайно в тот день как раз по главной улице проезжал королевский кортеж. Черный принц Хальгерд ехал в собор всеблагой Ауд, как ездил ежегодно преклонить колени перед могилой брата принца Лусиана, даром, что злые языки поговривали, что могила первого наследного принца — пустая. А тело Луциана по приказу Проклятого изрубили и со скалы выкинули, чтоб второму принцу дать дорогу к трону, даром, что королем он так себя и не посмел назвать. И Декхел увидел в тот день мельком из-за спин стражи, бледное молодое лицо с тонкими губами и узким золотым венцом в седых волосах. — Хельмут, как думаешь, а почему Проклятый-то — только третий десяток разменял, а голова у него уже седая? — От колдовства злого, от чего же еще. Кто со смертью знается — тот быстро умирает. — А черным принцем тогда чего ж тогда его прозвали? Звали б тогда седым. — Так то за одежду. Видишь же — он никогда цветного платья не носил. Все темное только. Говорил, мол, траур. По брату. Басни плел, разжалобить.       Огонь пылает жарко, ужин лег как надо и на душе хорошо — чего еще желать. Разве что сна крепкого. Вот и клонится голова Хельмута, хоть тот и сопротивляется. «Красивый перстень». Декхел вздрагивает, будто над ухом голос тихий слышит. И правда, красивый. — Хельмут… Может ему рот закнуть чем-нибудь, а? — Зачем? Колдовать не сможет, пока руки скованы. А так — молчит же, вроде… Декхел привык Хэльмута слушаться. Незачем — значит незачем. Но спать все равно во двор ушел. К клетке поближе. И спал чутко, одним ухом все время слушая, не скрипнет ли отворяемая дверь клетки, не звякнут ли снятые кандалы. Но вокруг только сверчки поют, да охрана переговаривается. И надеяться Проклятому на спасение — неоткуда.