Чувствуй

      Очередной вечер неумолимо скользил в глубину очередной ночи, но в небольшой комнатке врача и управляющей любая предсказуемость на этом заканчивалась. Атмосфера в этих стенах, обычно таких уютных для двоих их обитателей, была натянутой донельзя – того и гляди лопнет от малейшего неосторожного вдоха. Ксюша сидела на кровати, сложив руки на груди, и взглядом прожигала дыру в молодом человеке, который расположился на диванчике напротив. С вызывающим и будто бы демонстративным спокойствием он уткнулся в первую попавшуюся, изъятую из ящика, книгу и упорно делал вид, что за пределами её страниц мира не существует. Книга эта, по Ксюшиным соображениям, должна была как минимум раскрывать тайны мироздания, или на худой конец давать пошаговый рецепт вечной жизни, иначе было совершенно непонятно, почему уже целых два часа и семнадцать минут Юра не поднял даже глаз.       Погруженная в полутьму, комната освещалась лишь тусклым светом околодиванного торшера. В этом свете, отбрасывающем резкие тени, Юра был еще красивее. Ксения медленно "путешествовала" по его лицу, исследуя взглядом каждую родную деталь. В этом лице она знала всё: все ямочки, все трещинки, морщинки и шероховатости. Каждый миллиметр кожи, – местами немного колкой, местами гладкой и мягкой – был ей знаком, был ею изучен, был ею впитан.       Широкий, светлый, аристократично красивый лоб с высокой линией роста волос, аккуратно уложенных набок; выразительные, четкие и в меру густые брови, непозволительно длинные ресницы (причина её зависти). Зачем они ему – такие красивые? Зачем он весь – такой? Между бровями пролегла маленькая морщинка – хмурится, сосредоточенно бегая глазами по строчкам текста. Чуть выше брови на лбу виднеется небольшой шрам-ямочка. Ксюше он особенно нравился: маленький изъян на безупречном лице – его отличительная черта, уникальная особенность. Юра рассказывал, как в детстве, болея ветрянкой, не выдержал и расчесал до крови одну из пустул, плюнув на увещевания матери о том, что делать это категорически запрещено. След от этого необдуманного поступка, словно упрямый свидетель детской беспечности, до сих пор напоминал о себе отражением в зеркале.       Скользит взглядом ниже... Warning! Опускаться опасно. Родные губы – как глоток родниковой воды в знойной пустыне, как вдох полной грудью после нехватки кислорода, как прыжок с парашютом метров этак с пяти тысяч! И каждый раз – всегда! – как в первый. Сейчас эти губы плотно сжаты – злится. Ещё ниже чётко очерченный подбородок с небольшой аккуратной ямочкой, которая придавала его облику особого обаяния. Ксюша любила с высоты своего роста целовать его именно в эту ямочку. Дальше – шея, наполовину спрятанная от Ксюшиных глаз острым воротом его небесно-голубой рубашки; едва заметный изгиб ключиц; широкие плечи, напряжённые даже в покое; дальше – предплечья с легким рельефом мышц, проступающих под дурацкой лишней рубашкой… Warning!!! Где взять силы прекратить это движение вниз, в глубину разверзнувшейся бездны?! Такими темпами, не ровен час, с катушек можно съехать. Уже.       И пока она была в шаге от безумия, Юра по-прежнему сидел спокойный, как удав, сохраняя невозмутимый, совершенно умиротворённый вид. Да какого чёрта?! Ещё немного, и Ксюша от отчаяния на стену полезет затравленным зверьком. Почему она тут сходит с ума, а ему до этого нет ровным счётом никакого дела?! Рука так и тянулась к его идеальной прическе: взлохматить, нарушить этот его дзен, учинить хаос, бардак, пусть хоть в этих неповинных прядях, но разбить его совершенство, сделать его хоть на миг не таким идеальным! Вывести из равновесия, взбесить, пусть лучше он ответит ей той же монетой, но не этим невыносимым подчёркнуто-холодным равнодушием!       Он измотал её уже до предела, довёл до ручки, заставил перепробовать буквально все методы... Почти все.       "Ну, хоть взгляни на меня, прошу!"       Да, они поссорились. Ну, как поссорились… Она с самого порога была не в духе — день выдался тяжёлым, раздражение требовало выхода. Да, искала повод, что-то мелкое, безопасное, удобное — не для настоящего конфликта, а так, для небольшого выброса пара, чтобы снять внутреннее напряжение. Да, он пытался сгладить все углы, предупредить. Был до зубовного скрежета милым и приторным – тошно! Слово за слово (да кто теперь вспомнит, с чего началось?), и вот Ксюша уже наговорила ему всяких … малоприятных вещей. Да, перегнула. А он! Молча всё выслушал, стиснул зубы, взял книгу и весь такой невозмутимый уселся читать. Браво, бис!       Да, она уже успокоилась. И о словах своих резких пожалела тоже. Но что теперь делать, было совершенно непонятно. Юра никак на неё не реагировал. Такие ссоры у них иногда случались, и всякий такой раз ей удавалось растопить его сердце, стоило лишь дать понять, что она готова к примирению. Нужно было только задержать на нём свой глубокий взгляд, приподнять бровь, улыбнуться одними уголками, и разногласие тут же на месте стиралось в пыль. Но в этот раз Ксюша здорово перегнула палку, и вот уже битый час он не обращает на неё никакого внимания, словно её тут нет. Она даже пробовала применить своё основное оружие, его главную слабость – себя. Вышла из душа в своём шёлковом платье-комбинации глубокого синего цвета на тонких бретелях, которые вечно соскальзывали с плеч превращали этого взрослого, серьёзного мужчину в семилетнего мальчишку, отчаянно желающего немедля поиграть с любимой игрушкой. Ничего. Прошла мимо него туда-обратно, невзначай задевая ногой его колено – узкий проход очень, ага, – ноль реакции! Ни-че-го. Даже бровью не повел.       Хоть садись и волком вой. Она сейчас готова была принять от него всё, что угодно. Пусть бы кричал, пусть бы высказал ей всё, разбил посуду, но только не это вязкое, липкое, давящее молчание. У неё иссякли все силы терпеть эту пытку.       "Я знаю, я немного вспылила, но хватит, ради Бога, меня мучить!"

════════════════════

      «Немного вспылила?!?!»       "Бесчувственный сухарь"!! Который ещё и любить не умеет вдобавок. Просто прекрасно!       Юра сидел, упрямо вцепившись в книгу, будто та могла спасти его от собственных мыслей. Бесполезно. Они шумели, мешали сосредоточиться, заглушали смысл напечатанных слов. Информации сегодня с избытком — перегруз, память заполнена, доступа больше нет. Сколько он так просидел? Полчаса? Час? Больше? Время потеряло очертания, расплылось, растворилось, оставив в качестве ориентира лишь количество перевёрнутых страниц. Их было немало. Спроси она его сейчас, о чём книга – и он бы не ответил. Тело затекло от сидения в одной и той же позе, глаза нещадно резало, будто туда щедро насыпали песка – тусклый свет торшера совсем не пригоден для чтения, – но он продолжал стоически выдерживать эту пытку, сохраняя внешнее спокойствие. В то время как внутри него бушевал шторм.       Не чувствует она, значит, его любви. Не умеет он любить, значит. Замечательно! Ты распахиваешь перед человеком свою душу, привыкаешь жить для его счастья, каждый день пытаешься показать, насколько другой тебе дорог, насколько его благополучие для тебя важно. Первостепенно! Ты прикладываешь всевозможные усилия, чтобы человек этот улыбался, светился, потому что тогда ты и сам будто бы не ходишь по земле, а паришь. И тут вдруг тебе заявляют, что чувств-то твоих и нет вовсе. И ты снова падаешь на землю.       Он сидел и спрашивал себя: почему он всё ещё здесь? Почему его пятки не засверкали сразу же после того, как она выплюнула эти хлесткие фразы ему в лицо? Он знал, почему. А вот она – забыла.       Находиться с ней сейчас в этих стенах было настоящим истязанием. Прогнать его Ксения теперь не могла, и самой ей идти тоже было некуда: эти скромные тридцать квадратных метров они вот уже три месяца как делили на двоих. Лев расщедрился и выделил для своих "голубков" отдельную семейную комнату в домике персонала, которая от всех прочих отличалась бо́льшим метражом и наличием небольшой собственной кухни. На этой самой кухне он готовил ей завтраки, здесь же они вечерами пили чай, говорили без остановки, смеялись, как дети.       Сегодня было не до смеха.       Конечно, Юра понимал, что все эти слова были сказаны сгоряча. И в глубине души он её давно уже простил. Но что-то внутри него не давало молодому человеку так быстро сдаться, хотя он несколько раз подходил к самому краю, когда от шага навстречу ей их отделял один её шумный вдох – и он бы сорвался.       Она знала, какие ниточки нужно натягивать. Чего стоило только её платье-комбинация. Запрещённый приём! От её «неумышленного» касания колено обожгло кипятком, всё тело сжалось, а в виски ударила мощная горячая волна. Воздуха в этой комнате почти не осталось. Возникло острое желание отбросить книгу к чертям, положить Ксению на лопатки и доходчиво объяснить ей, что он думает о таких её выходках. Нельзя. И он, стиснув зубы, терпел. И в книгу эту треклятую вцепился, будто она была спасательным кругом среди бури в океане. А он плавать не умеет.       Но хуже всего было выдержать её блуждающий, намекающий, порой даже умоляющий взгляд. Юра чувствовал его буквально физически: по линии движения её глаз кожа горела, пылала огнём! Она не оставила на нём ни единого живого места.       «Сегодня я твоих намёков не понимаю, женщина. Открой рот и скажи.»       В голове крутилась только одна мысль, как заезженная пластинка: только ни под каким предлогом на неё не смотреть. Нельзя, категорически! Признать своё поражение, показать слабость, обнажить уязвимые точки, тем самым сдавая ей все пароли и явки, решить проблему путём перехода в горизонтальное положение – исключено! Всё же что-то он хотел услышать от неё, что-то весьма определённое.

════════════════════

      Два часа и тридцать две минуты.       Интересно, он правда собирается просидеть так до самого утра? По-хорошему, в такое позднее время они уже ложатся спать. Вот бы и сейчас всё волшебным образом наладилось, чтобы снова оказаться в его объятиях, под общим одеялом, где тепло становится почти осязаемым, а дыхание смешивается, растворяясь в тишине. Это была её любимая часть дня — момент, когда Юра целиком и полностью принадлежал ей. Когда не существовало ни работы, ни мыслей о завтрашних хлопотах, ни мелькающих часов на циферблате. Только двое. Только их маленький мир, спрятанный под пологом ночи, где время теряло смысл, становилось пустым звуком, просто набором фонем, не имеющим власти над ними.       Сейчас же перспектива оказаться с ним рядом в одной кровати, под теплым одеялом, согретой родными надежными руками выглядела слишком далекой и нереалистичной. От этого осознания тело пронзили мурашки фантомного холода.       Проблема сама собой не решится. Это стало очевидным.       Накинув шёлковый халатик в тон комбинации, Ксюша направилась на кухню. Она знала одно очень действенное средство, которое работало почти всегда – чай с мятой. Юра никогда от него не отказывался. Сама она раньше всегда пила только кофе – простая привычка и, вроде бы, бодрило с утра, но под влиянием врача, который раскрыл ей вкус этого чудо-напитка, и не без доли его лёгкого занудства, – Ксюша теперь тоже пьёт только мятный чай.       Чайник вскипел быстро. Пока она вытаскивала заветный ингредиент из шкафчика, мягко растирала его подушечками пальцев, чтобы почувствовать знакомый запах, заливала его крутым кипятком; свежий, насыщенный аромат уже поплыл по комнате, заполняя собой воздух, смягчая его, будто разливая в пространстве невидимое тепло. Взяла две чашки в руки, размышляя, позвать ли Юру на кухню, или принести чай в комнату. Чайная керамика обжигала пальцы, но эта боль ничто, в сравнении с её собственным нетерпением.       Нет, лучше пусть он придёт.       Волнуясь, словно школьница перед экзаменом, Ксюша осторожно просунула голову в дверной проём, оценивая обстановку. Та была как замороженная картинка – Юра и позы не поменял.       Сделала шаг и замерла в нерешительности, будто перед ней не комната, а пропасть, а на другой стороне – Юра, и нет никакой уверенности, что её там примут.       — Юр... — неуверенно начала она, переступая с ноги на ногу. — Я там чай заварила, с мятой, как ты любишь. Будешь? — в её голосе – вся надежда мира. — Ты говорил, мята успокаивает…       "Ну же, подними глаза!"       Ей нужно было всего пара жалких секунд зрительного контакта.       — Нет, Ксения, я не хочу, — не отрываясь от книги. — Спасибо, — «А ты лучше две кружки выпей, чтобы наверняка!»       Ах, "Ксения", значит. Теперь стало окончательно понятно: её дело – труба. "Ксенией" она у Юры бывала крайне редко. После того как их отношения вышли за рамки субординации, своё полное имя управляющая слышала от него только в нескольких видах случаев: на планёрках в присутствии других менеджеров (протокол есть протокол); в стрессовых ситуациях на работе, которые требовали от него максимальной концентрации и… В моменты его крайней злости, которую он по обыкновению маскировал с помощью непробиваемого спокойствия. Диагноз очевиден.       "Что же мне делать??"       «Не знаю, Ксения, думай».       Постояв на месте ещё с полминуты, безрезультатно ожидая какого-то сигнала, Ксюша в полном отчаянии удалилась на кухню, опустилась на стул и бессильно склонилась над столешницей, спрятав лицо в ладонях.       Чего он хочет от неё? О своих словах она уже тысячу раз пожалела, он это знает! Это читалось в каждом её взгляде, в каждом невербальном жесте, которым она пыталась смягчить ситуацию. Но ему этого, видимо, было мало. Извинений? Боги, только бы не извинений!       Сколько Ксюша себя помнила, извиняться перед близкими людьми было для неё настоящей каторгой. Это словно выйти на ринг против самого себя и пытаться одолеть собственную гордость и формировавшиеся годами привычки и убеждения. В такие моменты вся её хвалёная решительность испарялась, как не бывало, в горле образовывался ком, мысли путались, и нужные слова упорно отказывались формироваться в предложения и слетать с губ. Да и проходить эту пытку она готова была только с мамой, в детстве. Оглядываясь назад на все свои более менее сознательные отношения, Ксюша не могла вспомнить, чтобы ей доводилось серьёзно извиняться перед кем-либо из своих кавалеров. С Лёшей, кажется, было, но он сдался еще на этапе с бельём. Остальные же отношения она предпочитала рвать, если что-то вдруг шло не так.       С Юрой все было по-другому. Только с ним она поняла, что означает – ценить человека, который находится рядом. Он стал для неё другом, учителем, защитой, опорой, поддержкой, любовником, всем. С ним она впервые узнала, как это – любить так же сильно, как любят тебя. С ним она училась прощать, даже если для этого нужно было переступить через себя. С ним она ещё только учится в спорных ситуациях идти на компромисс. Уметь признавать свою неправоту. И вместе, держась за руки, они учат друг друга кирпичик за кирпичиком выстраивать взрослые, здоровые отношения. И иногда это им обоим даётся с трудом.       Юра нечасто говорил ей о любви. Он не был героем сентиментальных романов, не осыпал её лепестками роз и не произносил пафосных признаний. Всей этой ненужной бутафории он всегда предпочитал маленькие действия. Их легко было упустить, затерять среди будничной суеты, но именно они были важнее всего. Так ведь было всегда, она знает: подлинные чувства не требуют громких жестов – они живут в невидимых касаниях, в неприметных на первый взгляд деталях, в том, что останется даже когда не будет ничего.       Всё это время Ксюша думала, что черпает силы в самой себе, что она – неиссякаемый источник энергии для себя же, но на самом деле за ней невидимой стеной всегда стоял он. Его любовь оберегала её от всех проявлений злого мира, и она ходила по земле, как под крылом, защищенная этой любовью. Он стал её берегом, тихим пристанищем. Он успокаивал её ураганы и штормы. Он её опустевший хрустальный сосуд наполнил своим светом, дал ему вторую жизнь. Он заложил в её основу свою любовь, как фундамент, стал её внутренним голосом, звучанием, заполнил собой пустоту.       И в ответ она всю эту любовь приумножила и вернула ему. Она без страха шла за ним наощупь в темноте. Вообще-то Ксюша никогда не признавала никаких религий, но если в этом мире всё-таки есть Бог, то её любовь – больше. Если где-то там наверху есть Бог, то её любовь – выше. У неё, кроме любви этой, больше и нет ничего. Она вся – есть эта любовь. И она вся – для него.       Все эти истины предстали перед ней в новом, ярком свете, появившись откуда-то из темноты, из глубины нутра, и закричали о себе окрепшим голосом. Они всегда были где-то на поверхности, вплетённые в паутину мыслей, но только сейчас обрели форму, смысл, вес. И всё вдруг стало очевидным, простым и понятным. Именно в этот момент, в этой неестественной тишине.       Теперь Ксюша, наконец, поняла, что должна ему сказать. И если она сейчас же этого не сделает – мир рухнет, момент будет навсегда потерян, утонет в бесконечном круговороте из новых и новых "потом". Она больше не верит в «потом».       Не колеблясь ни секунды, она встаёт и идёт к нему. С каждым шагом бушующее море внутри неё успокаивается, наступает штиль. Всё лишнее уходит, остаётся только то, что важно. Ей не придётся прилагать никаких усилий, как это обычно бывало при извинениях, – нужные слова родятся сами собой. Они найдут свой путь из глубин её сердца, сольются с дыханием, движением и взглядом, и Юра почувствует. Поймёт её даже раньше, чем она успеет заговорить.       Юра по-прежнему не смотрит, поэтому она подходит к нему, опускается рядом с диваном, у его ног, кладет голову на колени, отвернувшись в противоположную сторону, делает глубокий вдох и отпускает слова в полёт:       — Я чувствую твою любовь, когда утром ты легко целуешь меня в висок, чтобы разбудить. Когда встаешь раньше, чтобы принести мне стакан тёплой воды. Ты так терпеливо стоишь у микроволновки и ждёшь, когда она нагреется, — она вплетает улыбку в слова, воссоздавая в голове картинки, о которых говорит. — Когда смотришь на меня и улыбаешься. Когда перебираешь мои волосы и утыкаешься в них носом. Когда прячешь меня за своей спиной во всяких нелепых ситуациях, в которые я вечно попадаю. Когда по вечерам ты растираешь мои ступни после каблуков и надеваешь мне тапочки. Когда поправляешь ночью съехавшее одеяло. Когда крепко обнимаешь. Я чувствую твою любовь каждую секунду. Я живу в ней, — она остановилась на секунду. — Юра... Прости меня?       Она поднимает голову с его колен и, развернувшись, вглядывается в его лицо снизу вверх. Губы приоткрыты, глаза широко распахнуты, черные зрачки почти полностью поглотили радужную оболочку. Теперь они, словно две огромные виниловые пластинки, которые записывают всё, что она говорит, чтобы потом отпечатать эти слова прямо в сердце, где-то поглубже. Какое это, оказывается, богатство – видеть его глаза.       — Ксюша...       "Наконец!"       Три часа и тринадцать невыносимых минут.

І от моя душа складає зброю вниз...

════════════════════

      Запустить, наконец, пальцы в его идеальную причёску и всё там к чертям растрепать, взъерошить.       Положить её, наконец, на лопатки, заведя её руки вверх, перехватив запястья в одной ладони.       Прижиматься к нему изо всех сил, пытаясь срастись, рассыпаться на мельчайшие кусочки и проникнуть в его кожу, просочиться, впитаться, стать им. Смотреть на него широко раскрытыми глазами. Отдавать ему все права на себя, сдавать все пароли и коды. Собери меня или сломай. Делай, как тебе нужно. Стать для него живительной влагой, давать ему силы. Умирать от его обжигающих касаний. Быть воскрешенной его губами. Шептать ему прямо в них:       — Чувствуй меня...

Если ты не поверишь словам,

Забери мои мысли и слушай,

Забери мои сердце и душу,

Забери моё сердце и чувствуй.

Чувствуй.

      Чувствовать её. Во всех смыслах, всех измерениях, сферах и пространствах, всех мирах. На всех уровнях. Тонуть в её широко распахнутых. Пить её. Впитывать её каждой клеточкой тела, всеми порами кожи. Вдыхать запах её ключиц, набирать полные лёгкие, чтобы до темноты в глазах, до головокружения. Доводить её до самой грани и останавливаться за секунду до. Стирать капельки влаги с её шеи, у самого затылка. Испытывать её терпение, снова. Испытывать своё.       В беспомощности прикусывать его губу, оттягивая на себя. Ловить ртом его чуть слышное недовольное рычание. Выгибаться, извиваться под ним, не в силах терпеть более. Просить прекратить эту мучительную пытку! Молить никогда её не прекращать...       Держаться из последних сил. Ощущать, как где-то внутри от напряжения рвется тонкая нить. Рассыпаться, как стеклянные бусины с этой нити: громко, звонко! Вместе делать шаг и срываться в пропасть. Прыгать с парашютом, в одной связке. Парить. Падать прямо в необъятный, безграничный океан. Тонуть. Ни берега, ни дна... Выныривать и, наконец, дышать. И целовать, целовать, целовать...       Лежать на его плече, прижавшись к самому ценному и чувствовать, слышать, как рваный ритм его сердца медленно успокаивается, возвращаясь в довольно условную норму. Чувствовать, как её длинные ресницы щекочут ему грудь. Чувствовать, как он невесомо перебирает пальцами её волосы. Чувствовать, как она рисует невидимые узоры на его предплечье.       Просто чувствовать.       Просто любить.