Звёздное поле в твоих глазах

А начиналось-то красиво, Как у Шекспира, нас уносило с тобой И мы вдвоём против целого мира Я так улыбался, возвращаясь домой

Они знакомятся ранней весной. Такое время, когда зима только-только начинает отступать, ослабляя свою ледяную хватку на мире; когда воздух, ещё не до конца прогревшийся, цапает лёгкие при каждом вдохе. Быть может, это просто от того, что в них попадает чистый воздух, а не привычный табачный дым. В такое время, когда можно скинуть тяжёлые зимние пуховики и накинуть на плечи обычную джинсовку. Хёнджин ненавидел весну за то, что всё начинало цвести, щекоча чувствительные рецепторы и заставляя чихать постоянно. Хёнджин ненавидел весну, но как-то раз, одним весенним вечером, он выходит из подъезда покурить. На улице прохладно — ветер умело пробирается пальцами под толстовку, неприятно оглаживая рёбра своими ледяными пальцами. Хёнджин не любит холод. Взгляд бегло скользит по пустому двору и задерживается на фигуре, одиноко сидевшей на лавочке. Он не видит примет, лишь слегка плывущие очертания. Вверх к тёмному небу неровными, прерывистыми спиралями поднимается дым. Хван пожимает плечами и бредёт в сторону незнакомца. Подойдя поближе, он замечает, что это парень не намного старше его самого. Острые черты лица, взъерошенные тёмные волосы (в тусклом свете луны невозможно разглядеть точно, какого они цвета), на плечи небрежно накинута кожанка — вся обшарпанная, местами даже порванная, но, видимо, самая любимая. Глаза прикрыты, а голова чуть закинута назад — так, чтобы когда он выдыхал дым, с его взора казалось, что тот стремится прямо в небо к невзрачным звёздам. Кажется, незнакомец даже не заметил присутствие Хвана. — Не одолжишь сигаретку? Спрашивает Хёнджин, пряча собственную пачку в карман. Глупо, да, но надо же было с чего-то начать разговор, так ведь? Незнакомец открывает глаза, моргает, смотрит с какой-то скукой и вселенским пофигизмом. Он бегло оглядывает Хёнджина, явно замечая выпирающую из кармана пачку сигарет, решает что-то про себя, но всё равно молчаливо протягивает свою полупустую пачку яда. Хван коротко кивает, безмолвно благодаря. Длинные пальцы цепляют сигарету, вытаскивая из укрытия. Движение провожается пристальным взглядом скучающих глаз. Хёнджин опускается рядом на скамейку, смотрит как-то смущённо. В глазах незнакомца, однако, не читается ни осуждения, ни чего-либо вообще, такой совершенно пустой, уставший взгляд. Он лишь протягивает Хёнджину зажигалку, которую тот благодарно принимает, быстро прикуривая, тут же делая глубокую затяжку. Гадость проникает в лёгкие, оседая, даруя призрачное ощущение мимолётной свободы. Хван поднимает глаза к ночному небу, пытаясь разглядеть хоть одну чёткую звезду. — Их там нет, можешь не искать. Их засвечивает сияние луны и многочисленные искусственные огни города. Говорит незнакомец. Голос у него спокойный и бархатный. Обычно такие голоса обволакивают сразу, но его звучит как-то слишком плоско и безжизненно, чтобы нести такую функцию. Хёнджин поворачивает голову, наблюдает за чужим лицом несколько секунд, а затем поднимает взгляд обратно к небу. Затягивается вновь. — Меня Хван Хёнджин зовут. Говорит Хёнджин, наблюдая, как одинокое облако плывёт по небу. Говорит как бы между прочим, не ожидая вообще, что ему ответят. Незнакомец делает ещё одну затяжку и выбрасывает окурок куда-то в сторону. Он поворачивается к Хёнджину, обращая на себя внимание, приоткрывает губы и выдыхает дым прямо в лицо Хвану. — Ли Минхо. Хёнджин следит, как чужие губы двигаются, формируя слога. Ли Минхо. Имя надёжно заседает в голове, выжигая себя на загвоздках сознания. Хёнджин этого пока не понимает, лишь смотрит в ответ, видя, как отражаются огни многоэтажки в глазах Ли. Фальшивые звёзды. Хван вдруг чувствует резкую боль в груди, под рёбрами всё сдавливает, а к горлу подступает ком. Он вскакивает со скамейки, сгибаясь пополам. Ночную тишину разрывает кашель. Он кашляет долго, пока в лёгких больше не остаётся воздуха, пока горло не дерёт, а каждая мышца не начинает болеть от частого сокращения. Морщится, сплёвывая красные капли на асфальт. — Ты чуть лёгкие не выплюнул. Констатирует факт Минхо. Хёнджин разгибается, запрокидывая голову, жадно хватая ртом свежий воздух. Чувствует на себе пристальный взгляд и смотрит в его сторону. Странно, но в этот раз глаза Минхо не пустые. В них тень задумчивости и ноль сожаления. Хёнджин хмыкает, а затем вдруг смеётся. Заливисто так, по-настоящему. Ветер разносит этот смех по всему двору, залетает в подворотни, позволяя рикошетить от кирпичных стен. Он смеётся долго, дольше, чем кашлял, пока на глазах не появляются слёзы. Он смотрит мокрыми глазами на Минхо, силуэт которого расплывается, улыбается и просит ещё сигарету. Тот щурит свои по-кошачьи раскосые глаза, о чём-то явно задумываясь, но всё же повторно протягивает пачку, позволяя вытянуть ещё одну порцию смерти. Они не говорят больше ни о чём, обмениваясь лишь парой многозначительных взглядов. Просто сидят в комфортной тишине, а когда небо загорается утренним пожаром, Хёнджин первым встаёт со скамейки. Тянется в карман, выуживая оттуда свою новенькую пачку сигарет и кладёт её рядом с Минхо. Задерживается лишь на несколько секунд, чтобы уловить лёгкую ухмылку на тонких губах Ли, а затем уходит обратно в подъезд, закрывая дверь, отрезая самого себя от парня в старой кожанке и с отражением фальшивых звёзд в глазах.

•••

Второй раз они видятся в маленьком книжном кафе на окраине города. Хёнджин сразу замечает знакомое очертание плеч, обёрнутых чёрной кожаной тканью. Взгляд скользит вверх, смотрит на копну каштановых волос, теперь он может предельно точно разглядеть их цвет под искусственным светом ламп. Хёнджину думается, что при тусклом лунном свете они выглядят намного лучше. Он берёт свой излюбленный американо и идёт прямиком к маленькому столику в дальнем углу кафе. Минхо, кажется, даже не выглядит удивлённым, когда парень с длинными тёмными волосами подсаживается к нему. Он сразу отмечает их длину, которую не смог подметить раньше — в прошлую их встречу у Хвана был хвостик. Они шелковистыми прядями обрамляют миловидное, но чересчур бледное лицо, стекают по шее вниз, аккуратно ложась на плечи. — Привет. Говорит Хёнджин, позволяя себе сесть напротив Минхо. Тот смотрит прямо в глаза, а на губах появляется уже знакомая ухмылка. — Сигаретой не угощу — утром докурил последнюю. Хёнджин тихо смеётся, замечая, как Ли аккуратно заворачивает уголок страницы, чтобы потом найти, и закрывает книжку. Хван бегло читает название. —«Путешествия души»‎ Майкла Ньютона? Минхо кидает взгляд на книгу под рукой, пальцы сами невольно повторяют изгибы букв на обложке. — Я по большей степени атеист, но такие книги заставляют задуматься о том, что, может быть, после смерти есть не только дыра в земле и привкус гнили, которые прикрывают красивыми цветами и поэтичными словами, а нечто большее. Отвечает Ли, поднимая взгляд на Хёнджина. Кажется, это первый раз, когда в глазах Минхо читается что-то кроме скуки и безразличия. Это что-то живое настолько, что Хвану кажется, что он может протянуть руку и дотронуться до этого. Он одёргивает себя, но улыбается. Минхо смотрит некоторое время, а затем тянется к стакану Хёнджина, нагло делая глоток. Тот оказывается совершенно не против. Ли смакует горький привкус, чувствуя, как он оседает на языке. — Нормально, но я предпочитаю что-то более сладкое. Минхо не знает, зачем говорит это, просто это кажется каким-то правильным что ли? А Хёнджин запоминает, делает пометку, выжигая в памяти прямо рядом с именем «Ли Минхо»‎. Они сидят в кафе ещё долго, говоря буквально ни о чём и обо всём сразу. Хёнджин позволяет Минхо делать крохотные глотки из своего стакана, а тот, в свою очередь, позволяет Хёнджину откровенно разглядывать себя, чувствуя какое-то приятное покалывание под кожей там, куда смотрит Хван. Чаще всего это скулы, руки, всё ещё лежащие на книге, и его тонкие губы. Однако иногда, Ли чувствует, как взгляд Хёнджина опускается ниже, очерчивает линию челюсти, скользит по шее и лижет выпирающие из-под растянутого ворота белой майки ключицы. Странное чувство зарождается где-то глубоко внутри. Минхо даже не замечает, как в груди начинают прорастать ромашки.

•••

Музыка неприятно давит на виски, а каждый удар гулко отдаётся внутри, чуть ли не подбрасывая органы под каждый бит. Хёнджин шипит, про себя кроя эту чёртову сходку старшекурсников и того, кто додумался притащить в двухкомнатную квартиру усилитель битов, трёхэтажным матом. В крови уже давно бурлит алкоголь, туманя сознание. В комнате становится слишком душно. Эта духота давит на Хёнджина, отдаваясь почти физической болью где-то внутри и поднимая из недров некую тревожность. Лёгкий дискомфорт превращается в острое желание сбежать нахуй из этой квартиры. Хёнджин даже не помнит, кому она принадлежит. Его кроет окончательно. Он хватает свой рюкзак и бежит прочь из квартиры, прочь от потных и мерзких людей, танцующих под самую отвратную музыку про наркоту и насилие. Бежит подальше от душащей атмосферы. Бежит на улицу, сворачивает влево и несётся в сторону гаражей. Дальше бежать не позволяет острая боль в груди и рвотный рефлекс. Хёнджин кашляет, раздирая лёгкие и грудную клетку, царапая обожженное алкоголем горло. Ему плохо, его тошнит, но изо рта выливается только чистая жидкость, а за ней следует и вязкая красная кровь, разукрашивая однотонный асфальт. — Ты в порядке? Знакомый бархатный голос слышится откуда-то сверху. Хёнджин поднимает взгляд, пытаясь отдышаться. Минхо сидит на крыше гаража, свесив ноги, и курит. Каштановые волосы вновь взъерошены, а на плечах привычная старая кожаная куртка. Эта постоянность приносит некое упоение Хёнджину. Хван хмыкает, находя в глазах напротив волнение, но всё по-прежнему ни каплю сожаления. Это радует, льстит даже, ведь он так устал от этих вечно трагичных взглядов. Его воротит от этого. Хёнджин закидывает рюкзак на крышу и сам залезает следом. Он ложится спиной на поверхность, не обращая внимания ни на пыль, ни на грязь, свешивая ноги, вторя Минхо. Чувствует холод железа под собой. Он приятно охлаждает, добираясь до лёгких, или, может, это просто воздух? Минхо ложится следом, а его взгляд вновь упирается в тёмное небо. — Сегодня полнолуние. Тихо говорит он, рассматривая серые линии на серебряном диске. Хёнджин лишь мычит в ответ, складывая руки на груди. Они вновь молчат. Это уже стало какой-то негласной традицией. Обоим комфортно просто сидеть друг с другом в тишине. Хван пытается рассмотреть блеклые звёзды, но они всё ещё слишком слабы, чтобы побороть свет луны и огней мегаполиса. Бесит. Он тянется к своему рюкзаку, доставая оттуда банку энергетика. В животе тянет. Ему бы, по-хорошему, поесть чего-нибудь, но аппетита нет от слова «совсем». Минхо косится на банку с губительным напитком. — Гробишь себя как-то слишком банально. Замечает Ли, не отрывая взгляда от неба. Хёнджин делает глоток и поворачивает голову к нему. Взгляд режется об острую линию челюсти. — Я и так смертник. Голос Хвана звучит безразлично, даже как-то скептически. Минхо ухмыляется, а из губ вырывается смешок. Он поворачивается к Хёнджину, смотрит изучающе, а затем поднимается. Хван вторит ему, делая ещё один глоток, не отрывая взгляда от омутов напротив. — Будешь? Предлагает Хёнджин. Минхо молчит. Просто смотрит и молчит, а затем резко подаётся вперёд, накрывая пухлые губы Хвана своими, целуя. Поцелуй мягкий, непринуждённый, совершенно ненавязчивый, но внутри Хёнджина взрывается вселенная, рассыпаясь всеми звёздами галактик. Минхо отстраняется, на тонких губах играет лёгкая улыбка. — Вкусно. Озвучивает свой вердикт Ли, щуря кошачьи глаза. Хёнджин уверен, что тот говорит об энергетике, а в голове Минхо чётко запоминается вкус Хвановских губ. Хёнджин улыбается смущённо и ложится обратно на крышу. Минхо остаётся сидеть, опираясь на руки, и смотреть в небо. — Расскажи мне о путешествии души. Просит Хёнджин. Минхо удивлённо моргает. — Хорошо.. Неуверенно говорит он. Кажется, это в первый раз, когда его голос выдал такую эмоцию. Хёнджин запоминает. А Минхо больше не смотрит на звёзды, его взгляд устремлён лишь на Хёнджина. Он рассказывает о смерти, о том, как легко себя ощущает человек, освобождённый от земных оков, сдерживающих душу. О том, как высоко поднимается душа, стремясь прямиком к своему создателю, но вряд ли его достигая, вынужденная вновь оказаться в физической оболочке. Весьма жестокий замкнутый круг.

•••

Минхо не зовёт на свидания, не устраивает романтических ужинов при свечах. Просто в какой-то момент поцелуи с привкусом дешёвых сигарет или энергетиков становятся обыденностью, а взгляды украдкой перебираются горячими прикосновениями на кожу. Они лежат на кровати Минхо у него дома. Смятые простыни впитывают в себя запах табачного дыма. Где-то в ногах покоится один из котов Ли. За окном раннее лето, но все окна в квартире захлопнуты, ибо у Хёнджина сильнейшая аллергия на цветение какого-то дерева. Сам Хван лежит на груди Минхо, пока тот одной рукой зарывается в длинные чёрные пряди, а во второй держит только начатую сигарету. — Как думаешь, хён, может, каждая падающая звезда это душа, пытающаяся попасть в рай? Спрашивает Хёнджин, задумчиво рассматривая узоры трещин на белом потолке. Минхо хмыкает и затягивается — Хван чувствует, как вздымается его грудь. — А может, это, наоборот, те души, которых посылают на землю? Говорит Минхо, попутно выдыхая дым. Хёнджин приподнимается, смотрит на Ли, а в глазах играет отражение Минховских звёзд. Они мерцают каким-то лисьим лукавством, а сам Хван ловко седлает чужие бёдра. Минхо приподнимается на локтях, смотрит снизу вверх из-под полуопущенных век. Надменно так, но у Хёнджина под кожей от такого взгляда лишь пламя разгорается. Длинные пальцы Хвана ложатся на скулу, гладят мягкую кожу, скользя вниз, вторя яремным венам на шее и очерчивая ключицы. Он не отказывает себе в прихоти — наклоняется и целует. Сначала в уголок губ, а затем следует пути пальцев. Расцеловывает шею, чувствуя одну руку на своём бедре — она не делает ровно ничего, лишь непринуждённо гладит. Размашистым движением языка лижет ключицы, с самодовольной улыбкой чувствуя, как хватка на бедре усиливается. Но прекращает игру сам, потому что знает, что не готов зайти дальше. Минхо никогда не напирает, за что Хван ему бесконечно благодарен. Вот и сейчас смотрит с неподдельной нежностью, от чего звёзды внутри Хёнджина загораются с новой силой. — Хочешь, я познакомлю тебя со своими друзьями? Вопрос неожиданным образом сам слетает с губ Минхо, но он не пытается, да и не хочет забирать слова обратно. Хёнджин удивлённо моргает пару раз, а потом его пухлые губы расплываются в улыбке. Он кивает, накрывая чужую руку на своём бедре, переплетая пальцы. Минхо подносит к его губам руку с сигаретой, позволяя эстетичным пальцам окольцевать своё запястье. Хван подтягивает руку ближе, так, чтобы сигарета оказалась в максимальной близости от его губ, а затем затягивается. Никотин проникает в систему, разливаясь ядом по венам, а дым ещё больше засоряет и так умирающие лёгкие дёгтем. Ощущение эйфории длится недолго — всё внутри привычно скручивает болью, заставляя закашляться. В глазах застывают слёзы, а рука невольно крепко сжимает руку Минхо. Тот тут же поднимается, выбрасывая недокуренную сигарету на пол. И плевать он хотел на то, насколько опасно это может быть. Смотрит с волнением, видно, что хочет спросить, всё ли в порядке, но Хёнджин мотает головой. — Всё... нормально... Вырывается охрипшим голосом. Он прикрывает рот рукой и вновь кашляет, а когда отнимает, Минхо видит кровавую ладонь. Он, как и всегда, ничего не говорит, лишь гладит по голове, пока Хван пытается отдышаться. Целует в лоб, а боль в груди Хёнджина опять возвращается, в этот раз с удвоенной силой. Он встаёт с ног Минхо и несётся в ванную, провожаемый взволнованным взглядом. В нём по-прежнему нет и капли жалости, присущей всем остальным. Он опять чуть ли не выплёвывает свои лёгкие. На этот раз в унитаз. Хёнджин сидит, спиной облокотившись о толчок, когда Минхо заглядывает к нему. Хван смотрит устало, но с улыбкой, которую Ли тут же возвращает. — Идём, я чай сделал. Тихо говорит старший, кивая в сторону выхода. Хёнджин через силу поднимается, проходит мимо Ли и бредёт в сторону кухни. Минхо смывает туалетную воду, окрашенную в кроваво-красный.

•••

Друзья Минхо оказываются лучшим, что случалось с Хёнджином за долгое время. После самого Ли Минхо, разумеется. Их шестеро. Они шумные и, кажется, совершенно не знают, что такое личные границы. Они пьют дешёвое пиво, купленное в круглосуточном ларьке за поворотом и курят такие же дешёвые сигареты. Ну кроме Чонина — остальные, как истинно порядочные хёны, не разрешают ему даже рядом стоять, пока курят. Да и малец как-то сам не особо горит желанием начинать губить себя со столь раннего возраста. Хван так и не понял, как этот школьник попал туда, но спрашивать об этом не решался — Чонин хоть и был самым младшим, всё равно являлся неотъемлемой частью этих ребят. Это было видно по тому, как все эти «бездомные» дети относились к нему. С какой-то неподдельной любовью и должным уважением. Затем не разлучаемая парочка — Чанбин и Феликс. Те ещё голубки. Хёнджину иногда хотелось так же. Такой же романтики и совсем ещё детской влюблённости. Но потом он вспоминал Минхо и его вечно разбитые костяшки, вспоминал разговоры ни о чём до рассвета и своё собственное положение и понимал, что так как у них, у него с Минхо не получится. Да и к чёрту это всё. Он бы ни за что не променял Минхо на кого-либо. На самом деле, больше всего Хёнджин подружился с Джисоном. Парень-бельчонок, как любят звать его остальные, со своей лучезарной улыбкой и незамысловатыми песнями под гитару в три часа ночи за гаражами, свалил наповал и сразу же завоевал своё место в сердце Хвана. Бан Чан, или просто Крис, был лучшим другом Минхо, а по совместительству ещё и мамкой этого взрослого детского сада. Признаться честно, Крис поначалу не особо нравился Хёнджину. Просто потому, что явно знал о Минхо больше самого Хвана. Глупо увиливать от простого факта того, что Хёнджин ревновал. Сильно ревновал, когда видел, как моментально смягчается взгляд Минхо, когда в его поле зрения появляется Чан. Но одним вечером, Чан сказал Хёнджину, что тот просто не замечает того, как Минхо смотрит на него. Слова отпечатались в памяти, плотно заседая в голове, а ревность как рукой сняло, оставляя после себя лишь умиротворение. К Сынмину он относился весьма нейтрально лишь потому, что не особо общался с ним. Тот приходил весьма редко, а когда приходил, зависал по большей степени с Чонином, не обращая особого внимания на Хёнджина. Хвана всё устраивало, он не жаловался. Эти парни для него, словно глоток свежего воздуха. Никто прежде не знал его, не знал о его прошлом, не знал и о судьбе. Поэтому и относились так, как к остальным, не делая никаких исключений. Хёнджину очень нравилось это чувство. Он чувствовал себя нормальным. Они все сидят в квартире Минхо. Кто-то заказал пиццу, а кто-то сходил и купил всё то же дешёвое пиво. Хёнджин никак не мог привыкнуть к горьковатому вкусу, поэтому сидел, попивая свой любимый энергетик. Минхо иногда воровал несколько глотков, непременно потом целуя в уголок губ, обещая купить новую банку. — Ребят, давайте в правду или действие? Предлагает Джисон, затягиваясь в последний раз и выбрасывая окурок в курильницу. — Лучше в бутылочку. Заявляет Феликс, сидевший на коленях Чанбина. Джисон морщит нос. — Вам лишь бы пососаться. Фыркает, делая весьма правдивое замечание, Хан. Хёнджин коротко смеётся. Сам Феликс, впрочем, не теряется, лишь щурится слегка. На губах играет недобрая ухмылочка. — Всё верно, Хани. Не завидуй так громко. Голос Феликса звучит приторно сладко, а глаза смотрят лукаво, ожидая, пока Джисон повернётся к нему. Как только Хан исполняет мысленную просьбу Ликса, тот без застенчивости целует Чанбина, по хозяйски притягивая за шею, вплетая пальцы в тёмные пряди. Джисон закатывает глаза и вновь фыркает. — Снимите комнату, ей богу. Остальные заливисто смеются. Даже Минхо позволяет маленькому смешку выскользнуть на волю. Хёнджин следит за ним, замечает, как впервые горят глаза. В них полыхает та самая любовь, которая чувствуется от каждого из парней. Они все связаны. Крепкой красной нитью. Хван чувствует себя частью этого и тоже улыбается. — Ну так что, играем? Повторяет свой вопрос Хан, и на этот раз все утвердительно кивают. Джисон крутит пустую бутылку пива, и горлышко останавливается прямо на Хёнджине. Глаза Хана загораются огоньком азарта. — Правда или действие? Хёнджин думает с секунду, взвешивая варианты. Уж очень ему не нравится этот огонёк в глазах напротив, поэтому он решает выбрать более-менее безопасный вариант. — Правда. Джисон всё же не теряется, улыбается широко. — Расскажи нам свой секрет. Выдаёт Хан. Хёнджин мешкается несколько секунд и уже открывает рот, чтобы ответить, как вновь чувствует боль в груди. Она, будто ножом, режет лёгкие, заставляя бросить единственный жалобный взгляд на Минхо перед тем, как погрязнуть в очередном приступе кашля. Парни начинают беспокоиться и откровенно не понимают, что делать. Минхо оказывается рядом быстро, придерживая за плечи, пока сам Хёнджин пытается не задохнуться и не блевануть своими собственными лёгкими. Он аккуратно и невесомо поглаживает по содрогающейся от хриплого кашля спине, пока кто-то из парней (кажется, Джисон) приносит стакан воды. Красные разводы на деревянном полу заставляют всех умолкнуть. Хёнджин дышит загнанно, так, будто бы только что пробежал целый марафон. Поднимает взгляд на парней и улыбается как-то чересчур счастливо для человека, который только что чуть не лишился своих внутренностей. Во рту чувствуется привычный металлический вкус собственной крови. Он бегло осматривает парней. Читает в их глазах лишь растерянность и тревожность. Нет той приторной жалости. Улыбается шире. — Я болен.

•••

Они все в каком-то поле на окраине города. Это было совершенно спонтанным решением. Они привычно сидели у Минхо и кто-то предложил смотаться в поле ночью. Вот и поехали. От земли веет холодом — это не асфальт, который прогревается за день, нет. Это живая земля, которая следует своим правилам, не позволяя их диктовать даже солнцу. Они бегут в полной темноте по этому полю. На чёрном небе не виднеется луны, зато предельно чётко видны звёзды. Тысячи и тысячи звёзд, целый Млечный Путь. Минхо валится на траву, утягивая Хёнджина вслед за собой. Ребята бегают где-то на фоне, смеясь и шутя, кажется, играют в догонялки. Детство в одном месте заиграло. Августовский воздух тёплый, но свежий. Он пробирается глубоко внутрь, пытаясь очистить утопающие лёгкие Хёнджина. Хван прикрывает глаза, вдыхая глубже. Такой воздух совсем не хочется портить табачным дымом. Младший поворачивает голову, смотря на рядом лежащего Минхо. Его взор устремлён в небо, а в глазах наконец отражаются настоящие звёзды, не то фальшивое подобие. У Хёнджина в груди распускаются цветы. Ромашки. Белые такие, совершенно чистые. В них умещается вся любовь Хвана, все его чувства, которые уже давно принадлежат одному лишь Минхо и его звёздам. Хёнджин перекатывается на живот, наклоняется и целует Минхо. Нежно, почти невесомо, вкладывая все чувства в поцелуй. Ли отвечает сразу, придерживая за подбородок. Большим пальцем оглаживает скулу, а вторую руку кладёт Хвану на поясницу, притягивая ближе, заставляя практически лечь сверху. Он слегка прикусывает чужую губу и отстраняется. — Как думаешь, хён, мы увидим падающие звёзды сегодня? Спрашивает Хёнджин, а Минхо молчит. Смотрит снизу вверх, а в груди сжимается всё, да воздух спирает, ведь Хёнджин на фоне звёздного неба это нечто нереальное. Внутри почему-то начинает болеть. Такая боль бывает, когда смотришь на что-то слишком красивое. Смотришь и понимаешь, что вот оно, вот идеал всех твоих мечтаний, вот тот, с кем хочется всю жизнь рука об руку, с кем и в огонь и в воду, лишь бы быть вместе. Минхо запоздало понимает, что такая история не про них. Не получится всю жизнь. Повезёт, если получится больше года.. — Эй, голубки, хватит обжиматься, идите сюда! Зовёт Чонин, его звонкий голос разлетается в стороны, теряясь в траве. Хёнджин смеётся и поднимается. — Идём мы, идём! Кричит в ответ, подавая руку Минхо, помогая подняться. Никто не замечает, как мокро поблёскивают обычно равнодушные омуты тёмных глаз.

•••

Кашель раздирает грудную клетку, заставляя содрогаться всем телом, сгибаясь над раковиной. На белой керамике уже виднеются красные разводы, которых значительно больше, чем в прошлые разы. Хёнджин, наконец, поднимает голову, глубоко дыша. Смотрит на собственное отражение и хмыкает, понимая, насколько дерьмово он выглядит. Роскошные чёрные волосы, которые прежде были мягче шёлка, сейчас блеклыми сухими прядями лежат на плечах. Под глазами отчётливо виднеются синие мешки, и нет, Хёнджин нормально спал и всегда высыпался, просто на побледневшей коже они становились более заметными. Губы, все потрескавшиеся и искусанные, окрашены в красный. Взгляд скользит к появившемуся в дверном проёме Минхо, встречаясь с его тёмными глазами. Ни капли жалости. Это хорошо, это отлично. Хёнджин слабо улыбается. — Как думаешь, я смогу добраться до Всевышнего, а не упасть обратно на землю яркой звездой? Спрашивает Хван. Минхо лишь грустно улыбается и подходит ближе. Обнимает за талию, укладывая острый подбородок на плечо. Смотрит в глаза через зеркало. — Конечно сможешь, Джинни. Его голос тихий и спокойный. Бархатный. Он обволакивает сознание, пробираясь под кожу точно так же, как и пальцы хозяина пробираются под майку Хвана, нежно оглаживая бока, пересчитывая чересчур выпирающие рёбра. Минхо целует выглядывающий из-под майки позвонок, переходит невесомыми поцелуями на шею, отодвигая мешающие волосы в сторону. Хёнджин плавится под такими простыми ласками. Закрывает глаза, отклоняет голову в сторону, предоставляя больше пространства, и тонет в этих ощущениях, позволяя им утянуть себя под воду. Минхо разворачивает его, смотрит в глаза несколько секунд, а затем целует. Настойчиво и требовательно — так, что мурашки по коже. Хёнджин отвечает, позволяя старшему лизать губы, проникая в рот языком, смакуя металлический привкус крови. Сам обвивает чужую шею и притягивает лишь ближе, поясницей опираясь о раковину. Руки Ли вновь оказываются под майкой, исследуя худое тело. Пальцы невзначай проходят у кромки спортивных штанов, вырывая рваный вдох. Минхо отстраняется слегка, смотрит пристально, изучающе. — Если ты не готов, скажи. У нас ещё есть время, нам не за чем спешить. Голос Ли хриплый, приятно бьёт по перепонкам, посылая дрожь по телу. Хёнджин смотрит слегка расфокусированным от возбуждения взглядом. Понимает, что хочет, понимает, что если Ли Минхо сейчас же не сделает его полностью своим, он скорее всего умрёт. Понимает, что у них банально нет времени. Он кивает и сам тянется за поцелуем, но Минхо уходит от прикосновения, смотрит лукаво. Берёт за руку и тянет в сторону спальни. Хван улыбается, покорно идя следом. Минхо легонько толкает Хёнджина на кровать, а сам нависает сверху. Целует вновь, так же страстно и самозабвенно. Хван обнимает за плечи, притягивает ближе, отдавая всё с удвоенной силой. Минхо коленкой разводит стройные ноги в стороны и ухмыляется куда-то в кожу Хёнджину, чувствуя его явное возбуждение своим бедром. Руки оглаживают чужие бёдра, проходясь по внутренней стороне, пока губы выцеловывают шею, оставляя на ней собственнические следы. Хёнджин рвано выдыхает. Пальцы Ли вновь прячутся под майкой Хвана, скользят выше, утаскивая хлопковую материю за собой. Хёнджин приподнимается слегка, позволяя старшему снять с себя ненужную вещь. Минхо задерживает взгляд на голом торсе брюнета. Он выглядит болезненно худым, таким, что каждая косточка виднеется. Такого страшно трогать, дотронешься как-то не так — сломается. Младший замечает взгляд Ли и тут же стыдливо отводит глаза, поджимая губы. Он прекрасно знает причину смятения Минхо, видел себя в зеркале не раз — не самое красивое зрелище. Однако Минхо наклоняется, расцеловывая бледную грудь. Спускается ниже, прокладывая дорожку поцелуев прямо к кромке штанов, а затем вновь поднимается, наклоняясь прямо к уху. — Ты прекрасен, Хёнджин. Слишком прекрасен. Шепчет, задевая мочку горячими губами. Хёнджина выгибает слегка. Он прикрывает глаза, посылая все свои тревоги и опасения куда подальше, отдаваясь лишь чувствам. Сам тянется руками к подолу майки Минхо, но не успевает ничего сделать — Ли понимает намёк быстрее, отстраняясь на секунду, чтобы снять с себя мешающую вещь, а затем вновь припадает к губам. Хёнджин чувствует тепло чужой оголённой груди и слегка выгибается навстречу, жаждая ощутить это тепло на своей собственной коже. Он обнимает сильные плечи руками, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы. Приятно. Господи, как приятно. Зарывается пальцами в шелковистые каштановые пряди, перебирая их длинными пальцами. Минхо вновь спускается вниз поцелуями, на этот раз выцеловывая линию штанов, заставляя дыхание сбиться к чертям, когда ловкие пальцы пробираются под материю, стаскивая её, оставляя Хёнджина практически полностью раскрытым. Смущение вновь накрывает с головой, но теперь уже от того, с каким взглядом смотрит на него Минхо. Горячий, голодный взгляд, и в нём Хёнджин читает всё: я хочу тебя, ты прекрасен, ты только мой. Это заставляет сердце забиться чаще, пуская по венам горячее пламя, способное сжечь изнутри. Минхо наклоняется и целует внутреннюю сторону бедра, слегка прикусывая молочную кожу, а Хёнджина выгибает, срывая первый тихий стон с его пухлых губ. Он чувствует, как старший самодовольно ухмыляется ему в кожу, а в следующий момент он, кажется, забывает, как дышать вовсе, потому что Ли целует его возбуждение через ткань боксеров. Хёнджин откидывает голову на подушки и жмурит глаза, приоткрывая рот. Он чувствует, как кровать слегка двигается под ним — сдвиг веса. — Нравится? Слышится горячий шёпот возле уха. Хёнджин пальцами впивается в чужое плечо и кивает, не открывая глаза. Это слишком смущает. Он закусывает губу, когда чувствует, как с него стягивают последний предмет гардероба, оставляя полностью обнажённым. Губы на его плоти чувствуются слишком хорошо и слишком правильно. Во рту Ли горячо, а его язык творит ну какие-то абсолютно безбожные вещи. Хёнджин не сдерживает стонов, выгибает спину, сжимая пальцы в шелковистых коричневых прядях. Он чувствует, что на грани, но в один момент все ощущения пропадают. Он в непонимании открывает глаза, встречаясь взглядом с тёмными безднами напротив. В них видны настоящие звёзды. — Если хочешь остановиться, скажи сейчас, потому что дальше, я боюсь, я сам не смогу себя остановить. Голос у Минхо хриплый от возбуждения. Хёнджин благодарно улыбается и поднимает руку, оглаживая чужую скулу. — Нет. Я хочу тебя. Говорит со всей искренностью и обожанием. Минхо улыбается в ответ и целует совсем нежно. Ли растягивает осторожно и умело, пытаясь доставить минимум дискомфорта и максимум удовольствия. И у него это получается. Хёнджин стонет протяжно, больше не хмурясь от неприятных ощущений, сам виляет бёдрами навстречу пальцам и выгибает спину получше всякой кошки. Минхо точно знает. Он убирает пальцы, быстро расправляясь с собственными штанами и разводит ноги Хёнджина шире. Смотрит слегка неуверенно, будто ждёт разрешения, которое тут же получает — Хван решительно кивает. Ли входит аккуратно, но даже это не способствует уменьшению боли. Хёнджин пальцами впивается в широкие плечи, стонет болезненно, хмурится и жмурит глаза. От боли он весь закрывается, слишком сильно сжимая Минхо в себе. Тот шипит котом. — Чёрт, Джинни.. что же ты.. Он сам хмурится от неприятных ощущений, но всё же наклоняется к Хёнджину, начиная расцеловывать лицо. Он целует в щёки, в нос, в родинку под глазом. — Расслабься, малыш. Шепчет, целуя в губы, помогая успокоится. Хёнджин верит, доверчиво льнёт ближе и действительно расслабляется. Минхо не спешит двигаться, предпочитая убедиться в том, что с Хёнджином действительно всё нормально. И только тогда, когда он видит в глазах напротив неподдельный огонь, он позволяет себе толкнуться на пробу, вырывая из груди Хвана стон наслаждения. Входит во всю длину, позволяя привыкнуть, а затем начинает двигаться вновь. Хёнджин откровенно теряется в блаженстве, когда старший попадает по комочку нервов внутри, посылая разряды тока по телу. Его выгибает дугой, а с губ слетает протяжный стон. — Сделай так ещё. Просит шёпотом, но Минхо слышит и повинуется, входя под нужным углом, с каждым разом приближая его к финалу. Хван стонет безумно красиво, и Ли думает даже записать эти стоны на диктофон, чтобы потом переслушивать вновь и вновь, потому что это нереально. Хёнджин сам нереальный. Какой-то абсолютно другой. Единственный на всём белом свете. Его и только его. Они подходят к разрядке вместе и почти одновременно. Чистый кайф накрывает с головой, оголяя все нервные окончания разом, разливаясь тягучей негой по венам. Они оба стонут: Хёнджин высоко и мелодично, а Минхо низко и прерывисто. Старший валится рядом, чувствуя спиной прохладу простыней. Хёнджин тут же устраивает свою голову на чужом плече. Ему наплевать на то, что они оба мокрые, ему просто хочется. Минхо обнимает за плечи, притягивая ближе к себе, хотя куда уже? Целует в лоб и откидывается обратно на подушки, приводя дыхание в норму. Хёнджин ответно целует его в грудь. Они молчат некоторое время, выравнивая дыхание, а затем Минхо слегка двигается, укладывая их так, чтобы они смотрели друг на друга с минимального расстояния. В его глазах всё ещё горят звёзды. Целое звёздное поле. — Я люблю тебя. Вдруг выдаёт Минхо. Голос его тихий и равномерный. Хёнджин печально улыбается. — Я умираю, Минхо. Говорит в ответ, а в голосе звучит вся горечь отчаяния. Старший лишь улыбается и тянет на себя, целуя в губы. — Я знаю. Шепчет в чёрную макушку, зарываясь пальцами в блеклые пряди, перебирая их. Равномерное дыхание Хёнджина убаюкивает, а тепло, исходящее от его тела, обволакивает полностью. Минхо чувствует, как сознание медленно начинает покидать его, отправляясь прямиком в мир снов. Где-то на границе между сном и реальностью он слышит шёпот родного голоса. — Я тоже тебя люблю, Минхо.

•••

Мерзкое равномерное пикание приборов откровенно действует на нервы. Хёнджин ворочается в белых простынях, пытаясь улечься поудобнее. Ему уже осточертела эта белизна, от неё уже тошнит. Он вздыхает, бросая взгляд на серое небо за окном. Разгар осени. Капли, барабанящие об оконную раму, хоть как-то разбавляют ненавистный звук приборов. В коридоре за дверью слышатся шаги и знакомый звонкий голос, а в следующее мгновение в палату вваливаются ребята. Как всегда шумные и как всегда с пакетом каких-нибудь фруктов. Хёнджин садится, улыбаясь, встречаясь взглядом с Минхо. Тот подходит и чмокает в губы в знак приветствия, а затем занимает своё законное место на стуле у кровати Хвана. — Ну, рассказывайте, как у вас дела? Спрашивает Хёнджин. Он всегда любил слушать рассказы ребят. В последние дни это всё, что помогает забыться и разукрашивает монотонное пищание приборов. Чонин рассказывает что-то про школу, про то, какая его математичка сучка, и что его опять завалили. А Хёнджин наблюдает за тем, как меняются эмоции на его лице, словно калейдоскоп, как он жестикулирует, когда с энтузиазмом говорит про очередную драку в столовой. Чан с Чанбином делятся успехами в музыке, рассказывая, что написали новую песню, и что скоро она выйдет на платформы. А Хёнджин засматривается на Феликса, который не может отвести влюблённого взгляда от Чанбина. Сынмин что-то говорит про курсовую, которая никак не пишется и что ему вообще всё это надоело и он хочет бросить университет к чёртовой матери. А Хёнджин улавливает то, как хмурится Бан Чан, кратко цокая и качая головой. Ну прям явная мать. Джисон повествует о том, что тоже, между прочим, участвовал в написании текста к песни Бан Чана, но в основном рассказывает о том, что родители подарили ему новенькую гитару, с которой он пылинки сдувает. А Хёнджин смотрит, как ярко горят его глаза. Хван переводит взгляд на Минхо, когда парни начинают спорить между собой. Тот смотрит на них задумчиво, но на губах играет лёгкая улыбка, а в глазах всё по-прежнему цветёт поле звёзд. Хёнджин сам улыбается и начинает заливисто смеяться, чувствуя, как его руку сжимает тёплая ладонь Ли. Кашель сдавливает грудь, напоминая о реальности. Минхо тут же вскакивает, подавая платок, который тут же окрашивается в красный. Ребята замолкают, смех стихает, а пищание приборов нарушается теперь только кашлем Хёнджина. Он опять задыхается. — Позовите медсестру, быстро! Прикрикивает Ли, не отходя от Хёнджина. Кто-то выбегает из палаты. Хёнджин не может понять кто, он слишком занят выплёвыванием своих лёгких. Минхо гладит по спине, но, кажется, эти действия давно перестали помогать. — Тихо, Джинни, тихо.. Шепчет Ли, всё не отпуская одну из рук Хвана. Тот поднимает на него измученный взгляд, пытается улыбнуться, но выходит скверно. — Мы же поедем на море следующим летом? Все вместе? Я давно не был на пляже. Хрипло говорит Хёнджин, а затем вновь заходится кашлем. Он не замечает, как Минхо оборачивается на своих друзей, как смотрит жалобно, побитой собакой. Как мокро блестят глаза Джисона и Чонина, как Чанбин притягивает Феликса ближе, а тот сжимает его руку крепче. Как Бан Чан с сожалением смотрит на Минхо, а боль струится из всех них. Ли поворачивается обратно, натягивая на губы слабую улыбку. — Конечно поедем, милый. Выздоровеешь, и обязательно поедем. Говорит уверенно, сам удивляясь тому, что голос не дрожит. А внутри всё ломается к чёртям собачьим. Будто по выращенному в груди ромашковому полю проезжаются комбайном. Медсестра вбегает в палату, а вслед за ней и Сынмин. Она оценивает ситуацию, хмурясь. — Все вышли из палаты. Быстро!

•••

— Минхо.. Слабо зовёт Хёнджин в темноте. В последнее время получается говорить только шёпотом. — Я здесь, малыш. Минхо сжимает руку Хвана в подтверждение своим словам. Тот слабо улыбается и открывает глаза. Лунный свет струится из незашторенного окна, освещая палату, падая прямо на Ли. В свете луны он выглядит эфемерным, каким-то совершенно нереальным. Он улыбается, тянет руку вперёд, гладя по чёрным волосам. — Мне больно.. Шепчет Хёнджин, наблюдая, как тревога тут же захлёстывает глаза напротив, топя все звёзды разом. — Тебе плохо? Мне позвать медсестру? Тут же спрашивает Минхо. Хёнджин отрицательно качает головой. — Не нужно. Хван берёт руку Минхо и подносит её к своим губам, целуя. Губы Хёнджина холодные и бледные. Ли кладёт ладонь на его щёку, гладит скулу большим пальцем. Ему тоже больно. Так больно, что умереть можно. Такая боль, которая крушит всё внутри тебя, сжирая полностью. Боль, что поглощает, топя в себе. И ты захлёбываешься собственными слезами, собственными криками внутри, но молчишь, стискивая зубы, потому что он не должен видеть, что тебе больно. — Можно мы не пойдём никуда завтра, хён? Останемся дома, будем валяться в постели с твоими кошками и смотреть на выдуманные звёзды на твоём потолке? Не хочу никуда идти. Тихо говорит Хёнджин, а Минхо смаргивает слёзы, наклоняясь и целуя в висок. — Ну конечно можно, Джинни. Голос не дрожит. Минхо прирождённый актёр. Хёнджин легонько улыбается, просто потому, что на большее не способен, и прикрывает глаза. Хмурится слегка. — Ты никогда не говорил, что становится с душами, которые уходят, но оставляют свою любовь позади. Минхо хочется кричать. Ему хочется биться в истерике, хочется рыдать навзрыд, потому что грудную клетку просто разрывает болью. Она заседает комом в горле, но он упорно сглатывает её. — Я не знаю, Джинни. Минхо наконец отвечает, сжимая руку Хвана крепче. Младший хмыкает слабо, а улыбка так и не сходит с его лица. — Может, падающие звезды это послания тех душ, которые не успели попрощаться со своими любимыми? Не зря же на них загадывают желания.. Голос Хёнджина совсем слабый, а Минхо чувствует, как по собственным щекам текут горячие слёзы. — Может быть.. Голос Минхо даёт слабину, что не остаётся незамеченным. Хёнджин с огромным усилием приоткрывает веки. Тянется рукой к чужому лицу, стирая слезинку. Минхо удерживает его руку на месте, прижимаясь щекой. Хёнджин улыбается. — Не плачь, хён.. я стану твоей падающей звездой и поселюсь на звёздном поле у тебя в глазах.. всегда буду с тобой.. Голос Хёнджина становится тише и тише с каждым словом, а веки вновь прикрываются. Рука, которую держал Минхо, ослабевает в его хватке. — Джинни? Зовёт старший, но уже не получает никакого ответа. — Хёнджин?! Зовёт вновь, а в ответ слышит лишь протяжный вой прибора. Крик, полный боли и отчаяния, рикошетит от стен и вылетает в окно, стремясь прямо к звёздному небу, теряясь между тысячами звёзд. Одинокая звезда падает, пролетая по небу, оставляя после себя мимолётный яркий хвост. Загадай желание, хён.