Битва огней

      — Стой, кому говорят! — голос грубый, мужской, а руки ещё жёстче и грубее.       — Отвали от меня, я сказал! Я тебе не дамся! — кричит Арсений, извиваясь в сетях.       Если раньше он путался в себе, то сейчас он запутался в сетях. Его поймали. С целыми ушами, хвостом, чешуёй и яркими голубыми глазами. Он редкий дракон — ему нужно было прятаться лучше. С голубыми глазами водится мало особей, и он попался. Теперь таких, как он, станет на одного меньше.       «Какие же люди глупые, — думает Арсений. — Вечно они ведут войны. То между собой, то с другими существами».       Война между людьми и драконо-людьми или полудраконами — называйте как хотите, — ведётся уже семь лет. Многих отлавливают и убивают, разбирая чешую и зубы на амулеты и элементы одежды, кто-то продаёт их, как домашних животных, их пытаются приручить, обуздать, подчинить себе. Если это детёныши, они, хотя и противятся, но недолго — поддаются и служат людям, как псы на поводке. Если драконы взрослые — либо смиряются со своей судьбой, либо борются до конца. Человеческого или драконьего — тут уже как пойдёт.       Арсения ловили неоднократно. На его человеческом теле не так много шрамов, потому что с драконьего на людское переносятся не все. Но вот сквозь чешую на коже можно разглядеть множество затянувшихся порезов и следов от оружия.       Война не щадит никого. И если первые года три она была тихой, присматривающейся, когда только появлялись разногласия, то сейчас — уже год как она гремит. Гремит от выстрелов, криков детей и взрослых, будь они драконами или простыми жителями городов. Было много огня, воды, поваленных деревьев и разрушенных зданий, сгоревших или сломанных в погоне.       Охотники — самые ужасные люди. Так считает Арсений и все полудраконы поголовно. От них нужно прятаться, их нужно бояться. Арсений это ненавидит, поэтому и перестал уже волноваться. Но какой ценой. У него получилось побороть страх спустя год, как его мать и сестра погибли от рук охотников. Сестре оторвали крыло на его глазах, а материн клык он видел после её смерти на шее охотника, что гордо вонзал кинжал всё в новые и новые тела, и чешуя летела во все стороны.       Тогда он струсил. Спрятался в шкафу, а затем убежал, получив шрам на ноге, когда в него кинули цепь, отделанную шипами. Он убежал в лес и долго плакал, закрывая лицо руками. Арсений вернулся в дом лишь спустя три дня. На кровати лежал его отец с запекшейся кровью на руке. Он дрался за мать и сестру, но не смог. Его папа — единственный человек в их семье. Остальные — полудраконы. И отец остался полностью на нём. Тогда Арсений и понял, что больше он не позволит себе бояться.       Однако сейчас его охватывает поистине животный страх. Его трясёт почти, но в глазах не паника — злость. Ярость бурлит, как в котле, и хочется надавать по морде охотнику, у которого на шее болтается клык его матери.       — Сучёныш, — гадко плюётся мужчина, когда Попов когтем разрезает его кожу на ноге до мяса.       Но Арсения уже не спасти.

***

      — Я увольняюсь, — Арсений кладёт бумагу на стол, чтобы мужчина подписал её. — Вот заявление. И я не желаю выслушивать никаких просьб. Контракт истёк ещё на той неделе, — чеканит он, сложив руки на груди и выжидающе глядя на своего «хозяина».       — Последний дракон — и валишь на все четыре стороны. Ты сам читал контракт два раза, а может, и больше. Там сказано, что должен быть один красночешуйчатый. Его всё ещё нет, — он втыкает нож в бумагу, лежащую на столе — контракт.       — Какая же ты сволочь, — рычит Попов.       — Но и ты не ангел, Арс, — ухмыляется тот. — Теперь ты один из тех, кого призерал сам.       — Я стал таким, потому что вы обещали мне исцелить отца, — в его глазах бурлит злость и обида.       — Наивный был, — пожимает плечами тот. — Нельзя доверять нам, охотникам, сам знаешь.       — Пошёл ты к чёрту, Макаров, — плюётся он ядом ему на стол, и в дереве прямо рядом с его рукой образуется дыра.       — Я уже у себя дома, — смеётся тот противно.       Всю эту одежду: берцы, зелёно-чёрную форму — Арсений ненавидит всей душой. Она ему нахер не сдалась, он лишь надеялся, что отец будет здоров. Но парень собственными глазами видел, как напарник Макарова вонзал стрелу в сердце отца, а потом проворачивал её по часовой четыре раза. Тогда он не выдержал: прижал Илью к стене, держа за глотку, готовый задушить, но сам получил пулю в голень. Хорошо, что не в лоб. Как выразился хозяин: «Повезло».       Да не повезло ему. Ни разу не повезло ещё с начала войны. Ни в один из дней. Эта война словно проклята.       Сейчас это и не война вовсе. Лишь слепая охота на драконов. И никому не известно, кто из людей — мирный житель, а кто — та самая мафия.       Последнее задание — и можно валить. Можно же порадоваться, принести Макарову почти умирающего дракона и свалить, сжечь к чертям форму и оружие, которым он два года причинял боль своим же собратьям, но не может. Не может. Потому что нужно принести дракона с красной чешуёй. Они безумно редкие, вымирающий вид. И хоть он живой, хоть полуживой — будет сложно отыскать такого.       Он снова застёгивает ремень, ботинки, форму. Заряжает оружие, но рацию с собой не кладёт. Потому что ему не нужны напарники. Он работает один. Не хочет слушать что-то про величие охотников и славу, которую ему принесёт новая отрубленная голова. Такие привилегии есть не у всех наёмников хозяина. Лишь у Арсения. Потому что он единственный полудракон. Который показал свой характер изначально и отступать не собирался.       — Это в последний раз, — на выдохе шепчет он, смотря на себя в зеркало. Тошно. Тошно от себя и от ситуации. От того, что прямо сейчас ему придётся отдать в руки этого тирана одного из редких драконов.       Хотя он ничем не лучше.

***

      — Прекрати убегать, ты же знаешь, что я тебя найду. От судьбы не спрячешься, — и голос такой, словно он из ужастика вылез.       И Антону от этого голоса страшно. Потому что он то ли родной до трепета в душе, то ли чужой до дрожи в коленках. Шастун прикусывает язык, зажмуривается и взлетает.       Через секунду крыло пронзает стрела.       Он падает плашмя. Громко. Так, что вокруг клубы пыли, а в горле саднит. Крыло болит адски, потому что остриё задело нерв. Антон чувствует, как золотая жидкость вытекает из сосудов. И на его чешуе это очень заметно — она красная. Антон — редкий дракон, ему нужно лучше прятаться. Он и спрятался. Там, где его ни один человек найти бы не смог.       И, скорее всего, нашёл его не человек. А кто-то, кто раньше тоже прятался. Дракон.       Антону очень хочется подняться с грязной земли, отряхнуться и взглянуть в глаза этому предателю. Но он не может. Если сейчас превратится в человека, то от потери крови может умереть. А это пока не входит в его планы. Велика вероятность, что эта кровь потом продаваться будет. Из него выкачают всю золотую жидкость, чтобы получить много денег. Так всегда было. Так погибли многие, к сожалению. Но Антон не планирует погибать так же. Он вообще не планирует погибать.       — Наконец-то, — слышится голос откуда-то из-за спины, и на тело Антона сзади приземляется массивная мужская ладонь. — Твоя песенка спета, — и Шастун слышит в голосе эту противную ухмылку.       Он рычит, рыпается, обернуться пытается, но охотник держит крепко, сжимает чешую, будто её сдёрнуть пытается. Антону больно, он уже думает начать когтями размахивать и кожу человеку рвать, но от боли двигаться невозможно почти, и поэтому из груди вырываются лишь животные крики.       — Тише ты, я сам этого не хочу, — вдруг мягко выговаривает охотник, садясь перед лицом связанного дракона на корточки. — Вот честно. Ты тот, кого я должен доставить последним, и всё, — и врезается взглядом в его глаза.

***

      — Я должен уехать ненадолго, — Шастун держит его за руку уверенно, улыбаясь и глядя в глаза. И это не обещание. Это утверждение. Это просьба: «дождись».       — Я буду скучать, Шастун, — Арсений сжимает его ладонь и улыбается грустно, но верит Антону, не сомневается ни разу.       — Да ладно, всего год. Ты и моргнуть не успеешь.       Успел. Успел несколько раз его проморгать, слёзы сморгнуть, от солнца зажмуриться, сидя в их месте, куда они сбегали от всех проблем. А сейчас его главная проблема садилась на поезд и уезжала на год в другой город. Два дня назад они уже «праздновали» это дело, выпивали, играли, бесились, сжигали своими огненными дыханиями картонные коробки и бросали их в море. Глупое занятие, бесполезное, но так весело им не было давно. А потом они встречали рассвет. Плюнули на безопасность, войну, охотников и полетели. Пытались достать до облаков и доставали, попробовать их на вкус пытались, бесились, смотрели на первые лучи солнца и не верили, что вскоре все забавы кончатся. Скоро они расстанутся на самый, как им казалось, долгий год. Бесконечный.       Арсению он показался именно таким. Сначала ушёл поезд с Антоном. Его лучшим другом. Самым комфортным и близким ему человеком. С тем, с кем он разве что белок не жарил. Хотя и это они хотели сделать пару раз на пьяную голову.       Но то ли гормоны успокоились, то ли всё произошедшее после так повлияло на него — Арсений больше не отвечал ему на звонки и не читал сообщений.       Год, второй, третий, четвёртый. Потом сестра, мать, охотники, отец. Сразу после — кровь собратьев на его руках, слёзы, пролитые по ночам, да столько, что хватило бы наполнить ещё одну реку. Арсений вспоминал об Антоне. Реже, чем хотелось бы, но получалось лишь так. Сквозь сон, мельком, зато с улыбкой.       Потому что он любил его. Просто за то, что Шастун яркий, как луч солнца. За его искренний смех, оттопыренные уши и красивую красную чешую, которая на солнце переливалась красивее воды во время заката.       Он любил его просто за то, что он есть.       Антон соврал, уехал не на год — на три. Но Арсений однажды увидел мелькнувшее, конечно же, не прочитанное им Антоново «люблю».

Случился незакрытый гештальт.

***

      Охотник уже заносит руку со шприцом над Антоном, как вдруг у него второе дыхание открывается, и он мужчину переворачивает. Валит на землю, запутывает в сети, рвёт её, в сторону откидывает. Когтями касается груди, но не царапает. Не может понять, мерещится ли.       Охотник жмурится. Хмурится, теряется, смотрит в зелёные глаза, пытаясь разглядеть в них ответ. Кажется ли ему? Лучше бы казалось.       Когда кажется — креститься надо, но, когда крестишься — ещё больше кажется, а Арсений, вообще-то, неверующий. Так что он делает для себя вывод: не креститься, а расправиться скорее и свалить. На. Все. Четыре. Стороны.       — Ты не можешь убить меня, щенок, — агрессия через край, движения грубые, но от чего-то Арсений медлит.       А Антон понимает, что сопротивляться не может. В мозгу щёлкает что-то, и всё. Над ним — Арсений, который собирается его убить. И первым пунктом стоит «Арсений». Ему ведь всегда можно было всё: объятия, взгляды неоднозначные, за руку его взять, по волосам потрепать, спать с ним в одной кровати, когда кошмары снятся. Ему всегда можно было прийти и просто положить голову на плечо, когда плохо, всегда можно было сказать: «Пошло оно всё к чёрту, давай рванём куда-нибудь,» — и они убегали. Тот самый глупый момент в дебильном ромкоме, когда «с ним — хоть на край света».       И быть им убитым уже кажется наградой. Антон обмякает.       Но в последний момент, когда рука охотника начинает душить уже слишком сильно, защищается. Он раскрывает свою пасть, пуская огонь, и охотник, широко раскрыв глаза, отпрыгивает, превращая свою руку в драконью — чешую обжечь не так больно, как человеческую кожу.       Антон сглатывает вязкую слюну и жалеет, что он сейчас не в человеческом облике. Потому что он Арсения узнал. Теперь точно. Его синяя чешуя, такого же цвета глаза. Вот только сейчас брови сдвинуты к переносице и кулаки сжаты до побеления костяшек в порыве злости. Однако в глазах — потерянность и непонимание.       Времени прошло очень много, и хорошо бы сейчас поставить всё на паузу, обдумать произошедшее, поговорить, раны залечить, в конце концов. Но только он не в сказке — это реальная жизнь, так что Антон скидывает с себя остатки сети и медленно подходит к Попову, надеясь лишь на одно: буря в морской душе сменится штилем.       — Сегодня явно не мой день, — охотник вскакивает на ноги, трясёт головой, словно пытаясь выгнать из неё ненужные мысли.       Это не может быть он. Просто не может.       Мужчина достаёт из-за спины арбалет, направляя его на дракона и загнанно дышит. Контролировать эмоции уже сложно, хотя раньше это было его кредо — не показывать никому и доли того, что происходит внутри. А сейчас всё наружу, и этот поток остановить крайне сложно. Но можно. Арсений вдыхает поглубже и уже целится дракону прямо в лоб, однако тот не отступает. С каменным лицом — насколько это вообще возможно назвать лицом, — и горящей уверенностью в глазах продолжает делать шаги к нему.       — Вот же глупый, — произносит охотник полушёпотом, усмехаясь, но арбалет почему-то отодвигает в сторону.       Ещё шаг — дракон совсем откидывает оружие охотника. Ещё шаг — прислоняется своим длинным дымящимся носом к его лбу. Ко лбу Арсения.       Попову вмиг делается тепло. Неужели и правда он? Арсений осторожно касается его морды, ведёт рукой по красной чешуе и, прикрыв глаза, слышит волны. Ультразвук или мелодия, что-то рядом с этими понятиями. Драконы могут общаться так, чтобы, если вдруг что, показать, что другой его собрат в безопасности.       — Прости, — единственное, что шепчет Арсений.       Потому что это, чёрт возьми, он. Это Антон. Тот самый, что уехал на поезде, тот самый, что держал его ладонь в своей руке, обещая вернуться. Тот самый, кто залез к нему в душу, а потом ушёл, оставив дверь открытой.       Он не может понять, что чувствует. Обида? Злость? Ярость? Радость?       Смятение. Страх. Боль.       И Антон посылает ему «сообщение» микроволнами: «Кажется, я буду первым драконом, которого ты не смог убить».       На самом деле не первым. В начале действия контракта он многих вязал просто так, сдавал хозяину, а потом отпускал на волю, кроме тех, с которых ему велели сразу содрать чешую или убить, отдав на продажу.       Но сейчас это всё лирика. Это неважно. Ведь Антона он точно не сможет убить. Ранить — да, он уже это сделал, но убить — не в жизнь. Да, у него явно будут проблемы с «начальством», но сейчас ему так сильно плевать на это всё.       — Я правда не смогу, Шаст, — голосом отвечает он, с грустной улыбкой глядя в зелёные глаза. Они всё такие же красивые. — Нам надо бежать, — и поднимает дракона с земли. — А в твоём случае идти. В логово, — вопросительный взгляд Антона заставляет его остановиться. — Больше некуда.

***

      Хвойный лес встречает их своим запахом. Родным, тёплым, чуть колючим, но приятным до мурашек. Арсений сломал арбалет пополам, сжёг остальное оружие, как и хотел. Больше ни одного убийства. Он больше не может смывать кровь со своих рук и чувствовать пожирающую вину внутри себя.       Ветки хрустят под ногами, мокрая трава подсказывает, что логово близко. Тут всегда было более сыро, чем везде. Может, место волшебное, а может, ещё что. Они и не задумывались никогда. На небе ни облачка, но солнца нет. Да и сквозь высокие деревья его мало было бы заметно. Здесь лес густой, красивый. Душистый, тёмно-зелёный.       Над ними пролетают редкие птицы, живности вокруг тоже немного. Но чем они ближе, тем легче дышится. Может, место и волшебное всё-таки.       Арсений опускает ветку, обросшую густой листвой, как в самых весёлых мультиках о путешествиях, и улыбается тепло, выдыхая с облегчением. Пришли. Он помогает Антону добраться до хижины, находит на полках подобие аптечки и кое-как обрабатывает рану. Вытирает запёкшуюся кровь, убеждается, что стрела проткнула крыло не насквозь и извиняется тысячу раз, слыша, как шипит Шастун.       И ведь он даже заговорить не может, потому что превратиться обратно — всё ещё опасно. Поэтому он выслушивает Арсения, трётся носом о его плечо и помогает зажечь спичку, когда он находит их старый, почти сломанный чайник и собирается его кипятить, чтобы закинуть в желудок хоть что-то. Хотя бы чай.       — Я стольких убил, Антон… — он садится на кровать, зарываясь руками в волосы. Осознание за многие годы работы на хозяина накрывает его только сейчас. Всё это время он не позволял себе думать об этом. — Я просто монстр, — и сжимает корни волос, оттягивает, зубами скрипит.       — Ты не монстр, — через силу проговаривает Антон, превращаясь в человека. Плечо тут же пронзает боль, он сжимает челюсти, чтобы не заорать, и опускает голову на колени Попова, тяжело дыша. — Ты лучшее, что случалось в моей жизни.       — Ты бредишь, — мотает головой синеглазый. — Как я могу быть лучшим, если чуть не убил тебя?       — Но не убил же.       — Оптимизм — всё ещё твоё всё, — усмехается Арсений. — Но за крыло правда очень извиняюсь.       — Забей болт, — ворчливо плюёт Антон, забираясь к нему на кровать. — Двигайся.       Арсений смотрит долго ему в глаза, не решается прикоснуться или сказать что-то, но потом смелеет и аккуратно просовывает руку между Антоновой рукой и талией. Прижимает за поясницу к себе и обвивает всего руками и ногами, но осторожно так, нежно, боясь снова причинить боль или сломать пополам вовсе.       — Наконец-то, — шепчет Шастун, утыкаясь ему куда-то в шею.       — У нас впереди целая ночь. Рассказывай, где был, — говорит Арсений, поглаживая парня по волосам.       — Ты же знаешь, что я по учёбе уезжал. Знаю, что обещал ненадолго, но так уж вышло. Война усилилась, мы испугались возвращаться, потом нас вовсе не пускали. Моего брата убили, — Антону брат дорог был всегда. Но сейчас в голосе был такой лёд, что Арсений даже отстраняется, чтобы посмотреть на него и убедиться, что это действительно он.       — Давно?       — Два года назад, — глаза-льдышки. Словно всю листву, траву, всю зелень, хвою и деревья заперли в стеклянный шар. Красиво до невозможности, но вся эта морозность в собственную душу забирается, задевая метелью все внутренние маятники.       — Соболезную, — шепчет он.       — Ну и вернулся я полгода назад. Думал, уже не увижу тебя никогда. По земле слух ходит, что ты умер.       — Сработало, — усмехается Арсений. — Я таким и должен быть. Должен был быть. Всю мою родню убили, а меня заставили охотиться на своих же. Ты должен был стать последним. Но теперь у нас проблемы, — вдох. — Не бери в голову. Я ненавидел их, я презирал, а теперь у самого на руках столько крови, что я в жизни не отмоюсь, — он закрывает глаза, и на плечи ложится вся та тяжесть, что он сдерживал многие годы. — А теперь я ненавижу себя. Знаешь, сколько раз я хотел покончить с собой? — когда синие глаза становятся льдышками — это ещё страшнее. Он говорит об этом спокойно, словно так и должно быть.       — А я скучал, — прерывает тишину Антон, вытягивая вперёд здоровую руку и укладывая на неё голову.       — Я тоже, — кивает Арсений, спустя пару секунд.       Тишина поглощает комнату, два человека в ней дышат в унисон. За окном уже как час темнота, а закипевший чайник никого не волнует. Арсений лежит на кровати, поглаживая Антона по волосам и смотрит в потолок, а тот, лёжа на боку, больной рукой кверху и с закрытыми глазами вдыхает запах с чужой кожи.       — Пошло оно всё к чёрту, — выходит как-то слишком громко, — давай рванём куда-нибудь. Далеко и навсегда, — и смотрит на Попова выжидающе.       — Это моя фраза, — обиженно говорит Арсений.       — Плевать! Так ты согласен? — он приподнимается на локте и подаётся вперёд, сталкиваясь с Арсением лбами.       — Спрашиваешь ещё! — почти выкрикивает он ему в лицо, но не отстраняется. Смотрит заворожённо, взгляд бегает с глаз на губы, и мысль в голове только одна — целовать, целовать, целовать. — Только вот твоё крыло… — не шёпотом уже, а будто одними губами.       — Поцеловать тебя хочется, — выпаливает Антон.       — Так поцелуй, — и сам дёргает его на себя, усаживает к себе на бёдра, целует мягко, осторожно, трепетно даже.       Антон тает и, игнорируя боль в плече, сгибается ниже, пополам почти, зарывается в волосы Арсения пятернёй и отвечает на поцелуй. Как же давно он хотел это сделать, и насколько спонтанно и немного абсурдно это в итоге выглядит. Но ему сейчас так хорошо, так приятно, что думать вообще ни о чём не хочется, да и не можется.       Попов осторожно касается его больного плеча, напрягает руку и та покрывается чешуёй. Он последний раз делал так, когда отец был болен, так что нужно быть максимально осторожным. И помочь Антону хочется настолько сильно, что Арсений не думая собирается исцелить его собственными силами. Он начинает целовать его более сосредоточенно, но всё так же мягко и с чувством. Рука полностью опускается на плечо, и даже сквозь полуприкрытые веки Арсений видит синее свечение, исходящее от ладони.       — Что ты?.. — пугается Шастун, отстраняясь, но Арсений держит его ласково за подбородок и целует в кончик носа.       — Тише, не двигайся.       Он направляет все свои мысли и силы туда. Антон чувствует, как рана начинает затягиваться даже быстрее, чем с его регенирацией, и это радует, но он боится за Попова — вдруг силы полностью иссякнут?       — Ты в порядке? — спрашивает Антон, как только Арсений перемещает руку ему на талию.       — В полном. Не болит? — улыбается тот, поглаживая его плечо.       — Нет, — размяв руку, честно отвечает Антон и целует Арса в губы. — Спасибо тебе.       Теперь чувство вины гложет Попова немного меньше.

***

      Пули летят прямо мимо крыльев, стрелы пролетают перед носом, снизу слышны крики, но они не останавливаются — тщательнее прячутся за облаками и держатся вместе. Они не могут снова пропасть из вида друг друга, не могут снова потеряться.       Только если друг в друге.       От красной чешуи красиво отражается солнечный свет, а синяя прекрасно сочетается с белыми облаками, и сейчас бы только этим великолепием и любоваться, но Антон и Арсений дышат пламенем на охотников, уворачиваясь от пуль, осколков и всего, что летит в них с земли.       Обрыв, — сигналит ему Арсений, и напоследок Антон с облегчением спускается чуть ниже и палит практически огненными шарами по охотникам.       Кто-то сгорает прям так, один улетает с обрыва, и лишь хозяин стоит, глядя им вслед, и запускает последнюю стрелу в небо, которая взрывается позади драконов. Они, конечно, уворачиваются, но летят дальше с поджаренными хвостами.       Спаслись.       Ты в порядке?

В абсолютном.

      Как там поётся? Дальше от них, дальше от дома, только огни аэродрома?       У них впереди нет аэродрома. Зато есть целая вечность. Дальше — их двое, и они смогут достать звёзды руками.