delete

      арсений совершенно честно не помнит, когда вокруг него появились эти дотошные бабочки. возможно, и не хочет помнить. но голову раскалывает от пышущих воспоминаний и всё ещё ярких картинок. крик идёт прямиком из сердца. достучаться пытается, доораться, но все попытки тщетны.       он не боялся отказов, не от него же зависят человеческие чувства, но представить такое не может. зажмуривает глаза, прикрывая их ладонями, и резко открывает. пытается проморгаться и отогнать от себя все кадры, коих немало было.       ещё с первого пилота арсения потянуло к этому мальчишке, будто нитью их запястья только-только связывали. но не понимал, что это и к чему. пшеничного оттенка волосы всегда красиво искрили и переливались в лучах солнца. арсений любил наблюдать за этим. слишком красиво, слишком слепит.       это нужно удалить.       образы мелькают перед глазами, как двадцать пятый кадр, и он рад бы не останавливать, да не может. в голове гудит, а вспышки слепят. приходится щуриться. как от солнца, — вот только для арсения солнцем был антон, — что аж приходится прятаться, лишь бы крылья не обжечь.       но он подлетел слишком близко, самонадеянно, как икар, свалившись прямиком в воду. тонет. молча. даже барахтаться желания нет. воздуха не хватает катастрофически, но он больше не чувствует боли, — ноющей, тянущей, но приятной, — где-то за рёбрами. тихо скулит, прячась где-то в пучине водорослей.       помнит все моменты с ним, дотошно подробно, и содрагается от этого факта. он бы закричал, но сил нет. он бы хотел выплеснуть свои чувства куда-то, но их уже тоже нет. возможно, для него сейчас это к лучшему, но внутри что-то на части колется. разлетается осколками, задевая все внутренние органы, оставляя кровоточащие раны. кровь заполоняет всё, и остается лишь кряхтеть и давиться.       наши сторис о любви.       помнит всё до мельчайших деталей. и как после первых удачных выпусков с компанией ребят собирались у матвиенко, чтобы выпить и культурно отметить. помнит этот звонкий смех. помнит, как антоновы глаза горели перед каждыми съёмками. и помнит, как огонёк этот погас навсегда. это было внезапно, и арсений даже помнит, что огонёк этот ушёл вместе и с его бабочками, оставляя навсегда тучи в глазах.       в голове проносятся слишком пьяные поцелуи. резкие, грубые, тянущие, будто бабочки вовсе и не друг другу принадлежали. вспоминает первый особенно, во всех деталях, и это остаётся шрамом на запястье. алкоголь шастуну в голову дал, а рядом попов был. удачно. притянул резко, но целовал медленно, аккуратно, будто стараясь не разрушить какую-то ценную хрупкую вещь, как экспонат в музее. как-то слишком даже чувственно. а на следующий день оба с бабочками пришли. какое ироничное совпадение, боже.       винил себя ещё сто миллионов раз. не успел. не успел. не успел. а мог бы хоть один раз побыть не тряпкой и рискнуть. как будто это вовсе незаметно было, да, арс?       помнит, как прижимал худое высокое тело к стене, в его же квартире. не помнит, что нашло на них тогда, но картинки яркие донельзя, и это заставляет глаза закрыть. и лучше не открывать их никогда больше. никогда. дурак, боже, какой же дурак! да оба дураки, раз ничего ни разу не смогли понять.       закрывает лицо руками, пытаясь отбиться от снова и снова всплывающих в сознаний образов, которые мозги воспламеняли, создавая ультравзрыв. ошмётки сердца валялись рядом с трупами бабочек. там же, где и осталось всё. весь арсений целиком и полностью. всё, что составляло его целостность. и любовь. его. к нему.       и мне нужно удалить.       заплакал бы, да слёз нет. закричал бы, но голос давно до хрипа сорвался. сделал бы хоть что-то, но не может. не хочет. а антон сам дурак. что не дождался, не выслушал, не захотел. да что там. сам ничего и не сделал. оба дураки.       вжимает к груди телефон с открытой фотографией и в последний раз думает, что это всё. конец. точка невозврата. горизонт событий. и в чёрную дыру засасывает с такой интенсивной силой, что противиться невозможно. да и не нужно уже. и не хочется, если честно. единственное желание — лечь и сдохнуть. и то — бессмыслица. усмехается своим же мыслям, кинув телефон в сторону. почти об стенку. почти разбился. но телефон можно в ремонт отнести хотя бы, а арсения нельзя.       эти нюдесы и флирт.       помнил неловкие взаимодействия на сцене, непрямые намёки, частые шутки, и ему становится трудно дышать. прокручивает в последний раз, и ему резко тошно. слишком много. это «слишком» давит. раньше было мало. каждый день, час, минуту, секунду хотелось касаться. трогать, обнимать, заботиться, прижимать к себе так ласково, как только можно. жаль, теперь это невозможно.       помнил кучу моментов вместе. курение ночью на балконе, за пивом в пять утра в круглосуточный ларёк, где продавщица за букетик, пусть даже иногда вялых и почти усохших, — как и он сейчас, — роз продавала алкоголь в любое время суток. пьяные разговоры по ночам, тупые переписки, игры в «я никогда не» вместе с другими ребятами в компании, где всегда этим двоим вопросы доставались двойственные.       фотографии твои.       к сожалению, помнит и сегодняшний день. он не заметил, что у антона нет бабочек. он, зачем-то, всегда приходил раньше попова, чтобы гримёрша успела отловить их всех на время концерта и съёмок. арс раньше не понимал, для чего, а сейчас, видимо, дошла-таки правда. доползла.       — арс, ты со своими бабочками гримёршам в печёнках сидишь. — залипание в инстаграмме прервал подошедший дима. от него это слышать уже даже не впервой, да и арсений сам понимал, что это кучу времени занимает. — ты признаваться-то планируешь? или так до конца жизни будешь бабочками сверкать? — димка чуть смеётся, а арсу стыдно становится. боится. — только тому человеку, ведь если…       — да-да-да, если признаться не тому, все чувства исчезнут навсегда. — перебивает его попов, поднимая глаза на диму. — да знаю я всю эту лабуду, не переживай, поэтому и не признавался. — смеётся, а в душе кошки начинают скрестись от волнения. — после концерта признаюсь, ладно? — произносит на одном дыхании и снова глаза опускает.        — если боишься, то после отказа, вроде как, ничего не будет. — дима задумывается, а потом добавляет: — хотя, там, вроде, от контекста и случая зависит. не помню, сорян, братишка. — завидев, как друг становится дождевой тучкой, заботливо кладёт руку на плечо, чуть похлопнув. — удачи. уверен, она тебя тоже любит. — и уходит, оставляя в одиночестве.       она. эх, дима, знал бы ты, что всё не так-то уж и просто оказалось, как ты думал. будь это она, арсений бы давно признался уже и не мешкался, но тут ситуация посложнее. тут он, и это заставляет каждый раз сердце стучать набатом.

вы после концерта не уходи никуда, подожди в гримёрке. 16:45 вы поговорить нужно. 16:45

тоша <з окс 16:53       перечитывает последние сообщения и скулит почти. безмолвно. и даже смеётся. не хочется ничего. вообще. только выдернуть из груди всё ещё скулящее почему-то сердце и ноющие лёгкие, потому что они, видимо, перестали функцию свою выполнять. арсений задыхается. а в голове орёт кто-то, повторяя только «дураки».       и ты можешь говорить мне про бабочки внутри.       — арс, ты вроде что-то хотел. — спрашивает антон, когда арсений заходит в гримёрку. и попов только сейчас замечает, что вокруг шастуна бабочек больше нет, а в глазах будто туман или дымка, заполонившая всё пространство незримостью и вонью. — говори, я тороплюсь чутка.       — а… да. — арсений жмётся, боясь вдохнуть, а из сердца гудят сирены. хочется сказать, что пошутил, или просто какой-то бред несусветный, который являлся бы уважительным предлогом «разговора», но нужно же уже когда-то. — я, в общем… — вдыхает воздух, проклиная бабочек, что кружатся и иногда перекрывают обзор на антона. — подожди, а где твои бабочки? — резко спрашивает он, пытаясь хотя бы оттянуть момент, который, по всей открытой ему видимости, будет уже неприятен. ну, это мягко сказать.       — не твоё дело. — холодно и резко отрезает антон, а у арсения где-то за рёбрами первый надлом случается.       — ладно… — почти жалобно выдавливает из себя попов, не привыкший к такой грубости со стороны шастуна. — в общем, мои бабочки… антон, они из-за тебя. — резко выдыхает, ругаясь себе под нос за то, что такая тряпка, и быстро выпаливает: — я люблю тебя, шаст. — из груди хочет вырваться болезненный стон, но арс сдерживается.       — ты… серьёзно сейчас? — впервые за всё время разговора антон виновато отворачивает взгляд. и, кажется, тоже готов на осколки разорваться. — я сделал предложение ире, арс. — закрывает глаза ладонями и теряет воздух. — ты мог спасти нас двоих.       до арсения не сразу доходит смысл услышанного, а после, поняв, он уже не обнаруживает антона рядом с собой. помещение пусто. арсений тоже. мир рушится в одно мгновение.       твоя бабочка внутри разъедает и кровит.