Три на два

И как на жизнь ни посмотри, Всё крутится и вертится вокруг самой любви. И что ни говори, И строится, и рушится вся жизнь вокруг любви. И, если есть земная ось, То верится, нам верится, что это ось любви. Значит, вывод прост — Земля родная вертится вокруг любви!

Эдик встал с кровати, оглядывая комнату. — Ты ищешь свою футболку? — Ага. — Боюсь, что мы закинули её на его половину, — Веня приподнялся на локтях, тоже обводя комнату взглядом, — а там надо будет долго искать. — Ну и ладно, — Эдик снял со спинки противоположной кровати Венину голубую рубашку, случайно улетевшую туда. — Длинновата она мне, не находишь? — Он стоял боком к Вене и лицом к окну, освещаемый лучами закатного солнца. — Тебе очень идёт. Особенно в сочетании с этим джинсами и этим бельём. — Но на мне ведь нет ни того, ни другого? — Вот именно, — Веня встал с кровати, — ты куда? — Вот ты сейчас выглядишь идеально. Так и ходи, пожалуйста. А я на кухню, попить водички. — Может, ты голодный? Покормить тебя? — Веня достал из своего шкафа халат и надел его. — Всё-таки тет-а-теты требуют энергию, а у нас был мощный заход. — С тобой по-другому не бывает, — ответил Эдик с кухни. — И не думай, что мы закончили! — Не думаю. Так тебя покормить? У нас фарш остался, могу котлет пожарить быстренько. — Да не, ну что ты. Ваши ресурсы… — Наши ресурсы — ваши ресурсы. Юра всё равно ничего не ест, я один тут что-то покупаю и что-то потребляю. Садись, — он кивнул на ближайшую из двух кухонных табуреток, — сейчас сделаю. — У вас такая разная комната, — Эдик любовался Вениным профилем, пока тот лепил идеально круглые котлеты, — две половины просто как две отдельные квартиры. Или как будто вы собрали все вещи, которые были, и свалили их на Юрину половину. — Так и есть, только он один это сделал. Иногда мне кажется, что когда-нибудь я найду там какой-нибудь кожух индукционной тигельной печи, который вообще ещё не изобрели. — Зачем ему это всё? — Не знаю, но этим всем он регулярно пользуется. Кроме, разве что, расчёски. А вот, кстати, у вас с Севой совсем наоборот. Я когда первый раз к вам попал, подумал, что ты один живёшь. — И что нас выдало? — Синтезатор. Ты не музыкант, я же знал. Хотя на струнах моей души играешь виртуозно. — Зато ты у меня поэт, — Эдик обнял его со спины, кладя подбородок на плечо. Веня отложил деревянную лопатку и погладил ладонями обнимающие его руки. — Мне так не хватает этого каждый-каждый вечер, любовь моя. — Ну, мы видимся довольно часто. Или Юра, или Сева отсутствуют раза по два в неделю. Но да, мне тоже всегда так этого мало… — Но сам я бы не смог снимать. Я пробовал, и это убийство. И Юра без меня загнётся — он и так не ест и не спит, а в одного и дышать перестанет. — А я не могу оставить Севу — его стипендия слишком маленькая, чтобы на неё даже выживёжить, не говоря уже о съёме жилья. Так что он моя содержанка, — Эдик хихикнул, — а Юра, получается, твоя. Или ты его. — Честно, я даже не представляю, откуда в этом доме появляются деньги. Но это не важно, — Веня перевернул котлеты и повернулся к Эдику, обнимая его за талию, — важно, что в этом доме появляешься ты. — А в нашей квартире — ты, — Эдик поднял Венины очки на лоб и медленно поцеловал его. — Мы уже год вместе. Помнишь, когда мы начали встречаться, тоже цвели яблони? — Да, и пахло так же. А когда мы только познакомились, было такое отвратительное межсезонье… Эдик растерянно хлопал глазами, стоя в главном зале областной библиотеки. Он был здесь впервые. По Севиному поручению — тому понадобился ещё один учебник за три месяца до сессии. — Вам… — К нему подошёл молодой человек в очках с «чем-я-могу-вам-помочь?» выражением лица. — Вам помочь найти что-нибудь? — Да… А здесь есть музыкальная секция?.. — Да, «искусствоведение» в отдельном зале, пойдёмте, — молодой человек провёл его в отдельный зал, чуть меньше основного. — Инструментоведение, история стилей муз. эстрады, народное творчество, музыкальная лингвистика… Фантастика, — Эдик читал названия стендов и стучал носком ботинка по паркету, не замечая на себе изучающего взгляда. — Вот, теория музыки, я думаю, мне сюда. Так, мне нужно «Пение с листа», второй выпуск, Жаг… Нет, Гаж… Как же его… «Пение с листа», второй выпуск, Нагажанова, вроде. — Тут есть Агажанов, этот? — Синяя обложка, да, он! Спасибо вам огромное. А как оформить? — Пойдёмте, я тоже беру пару вещей. Вы, наверное, приняли меня за библиотекаря? Со мной тут такое часто происходит. — Ну, если честно, то есть немного. А вы часто здесь бываете? И кем работаете? Наверное, вы как-то связаны с книгами? — Нет, я студент. Журфак, первый курс. Постоянно пропадаю в библиотеке, и мне нравится. Вот, оформлять здесь. — Здравствуйте, мне надо записать вот этот учебник на Всеволода Старозубова… Благодарю, — Эдик расписался за получение в бланке. — Простите за такую несдержанность, но вы не против подождать меня полминуты, пока я запишу свои книги, чтобы я мог проводить вас? — поинтересовался всё тот же молодой человек в очках. — Нет, совершенно нет, — Эдик улыбнулся, приятно удивляясь такому предложению. Всё-таки молодой человек был более чем симпатичным. — Вениамин Лебедев, — назвал он себя девушке со стопкой бланков. — У меня «Ярмарка тщеславия» Теккерея и «Портрет Дориана Грея» на английском. Спасибо, — он расписался в бланке и убрал книги в плоский кожаный портфель. — У вас очень интересная фамилия. Вы музыкант? — они выходили из библиотеки в сырой грязный март. Спасибо, что хотя бы мокрый снег сегодня перестал бить по лицу, и какое-никакое солнце всё-таки гладило по щекам. — Это не я. Это Сева, мой друг, он студент консерватории. — Эдик помолчал, — Для него и учебник. Меня зовут Эдуард. А у вас очень красивое имя, и вы читаете по-английски, это же потрясающе! — Спасибо огромное за оба комплимента. По-английски да, бывает иногда, мне нравится этот язык. Но вообще книга для друга, у него трудности с языком… Точнее, с преподавателем. — Ох, легко могу его понять… У меня вот в школе были проблемы с преподавателем по экономике, и кем, как вы думаете, я работаю? — Вы экономист? Вы преподаватель экономики! Эдик засмеялся: — Всё намного прозаичней. Я всего лишь продавёжу. Мой магазин отсюда через три дома, Советско-Чехословацкая, четырнадцать. Заходите как-нибудь? Я буду рад вас видеть. И Веня заходил. Веня заходил каждый день, а Юра бился над загадкой дыры в их совместном бюджете. И загадкой изобилия продуктов в квартире. Сначала то, что заканчивалось, появлялось снова незамедлительно, а потом всё вообще перестало заканчиваться — продукты покупались, покупались и покупались каждый день, а вопрос «Что ещё нам нужно купить?» звучал каждое утро. «Купи уже ему билеты в кино или цветы», — сострил однажды Юра, и попал в яблочко. Точнее, в цветок уже цветущих тогда яблонь. Цвели яблони, расцветал Веня. — Моя весна тогда пришла ко мне раньше, пришла ко мне в виде тебя. Год прошёл, а я влюблён в тебя всё так же безумно, как и тогда. — Веня погладил Эдика по спине через ткань собственной рубашки, — и как будто никакой зимы не было. — Ну как же не было, — Эдик зарылся пальцами в его волосы, массируя кожу головы, — мы гуляли под снегом, бегали друг к другу на новый год, на каток ходили вместе, а в феврале не давали друг другу утонуть в выгорании. Лично у меня была прекрасная зима исключительно благодаря тебе. — И у меня тоже. Эдь, извини, горят, — Веня отвернулся обратно, снимая готовую и вкладывая новую партию котлет. — А весна моя благодаря тебе никогда и не заканчивалась, — Эдик поцеловал его в лоб, когда он повернулся обратно. В коридоре защёлкала входная дверь. Эдик, не готовый никого встречать, будучи в одной, и то не своей, рубашке, испуганно посмотрел на Веню. — Это Юра, — спокойно ответил тот, — больше некому. — Чёрт, — Эдик унёсся в комнату, захлопывая за собой дверь. — Добрейший вечерочек, — Юра хлопнул дверью, — я ненадолго. Я заберу у себя… — Стоять, — Веня перегородил ему дорогу. — Туда нельзя. Там Эдик. — Я прошу прощения, — донеслось из-за двери, — я найду свои штаны и сейчас выйду. — Не торопись, — Юра чуть повысил голос, — мне только нужна голубая папка, она в тумбочке на третьей полке под катушкой с плёнкой, и расчёска, она под левой кроватью между серой коробкой и курсачом по английскому. — Так, а курсач — это куча скомканных листков? — Да-да, она где-то около них. Я извиньтиляюсь, что так внезапно… — Ничего, я сейчас всё вынесу, — в комнате загремели ящиками. — Пойдём пока на кухню. — Веня увёл друга от двери. — Расчёска? Это что-то новое. У тебя свадьба? — Это я так… Надо же расчесаться раз в неделю. — Не похоже на тебя. Ты чего такой внезапный? Хоть позвонил бы, прежде чем заходить. Не сочти за грубость, я тебя вот совсем не ждал. Я же предупреждал, что мы сегодня здесь. — Да, но я думал… Ну… Что вы тут как бы уже всё. — Юр, — Веня усмехнулся, переворачивая котлету. — Такие вещи быстро не делаются. Ладно, хотя бы наконец познакомлю тебя со своей любовью. Может, тебя покормить? — Не знаю, кому как, — Юра заглянул через Венино плечо и посмотрел на сковороду, — Не, не голодный, спасибо. — Так, а ел ты когда последний раз? Утром кофе свой ложками жевал? — Да не, я обедал. — Так… — Веня поднял глаза к потолку, считая в уме, — где это ты обедал? Ты не мог обедать дома. — Я… Девчонки наши в общаге угостили, вот. — А что ты в общаге делал? — Конспекты у Тани забирал. — Таня не живёт в общаге, — Веня улыбался всё больше и больше с каждой репликой. — Да, но она была там. Что ты прикопался? Теоризировать — это моя прерогатива. И вообще, я полетел уже. — Подожди, — из комнаты вышел Эдик, в джинсах, но всё ещё в Вениной рубашке. Зато уже застегнутой. — Я Эдик, — он протянул Юре расчёску, ту самую папку и руку. — Юра, — тот ответил на рукопожатие. — Рад наконец-то с тобой познакомиться. Мне про тебя прожужжали все уши. — Веня отвернулся обратно к плите, — Да-да, не поворачивайся. С прошлого марта только и разговоров, что о тебе. Так до мая мне мозги и выносил, — Эдя глянул на Веню и смущённо улыбнулся. — Ну да ладно, я побегу, вам тут сил, удачи и новых свершений, Вень, вернусь часам к десяти. — А ты куда вообще? — Я-а-а… В универ сбегаю. Надо кое-что доделать. — За целых три часа? — Да, доклад дописываю. В библиотеку я. — В библиотеку, не в кабинет английского? — Нет, ты надоел своим английским. Приятно было познакомиться, адьё! — расчесав волосы пальцами (зачем он просил расчёску?), Юра застучал по карманам в поисках ключей. — До вечера, и английский всё-таки твой навеки! — прилетело в захлопывающуюся дверь. — Ну вот, теперь ты знаешь Юру. Чуть слышно зазвенели ключи. — Вы чем-то похожи внешне, — Эдик доедал котлету. — Только если очками. Бери ещё, ешь, чего ты. — И так не похожи в остальном. Ну, насколько я могу судить. Он какой-то… Разбросанный такой. Ты, наоборот, весь такой упорядоченный. И я тоже разбросанный. Ты и меня, и его уравновешиваешь. И котлеты у тебя балдёжные. И вообще ты прекрасный. — Как и ты, — Веня поцеловал жующего Эдика в лоб. — Как вы вообще, такие разные, подружились? — Мы начали учиться вместе в прошлом году, и это само собой получилось. Он может показаться совершенно несносным, громким и немного грубым… И, если честно, оно так и есть, но это не мешает ему быть хорошим человеком. Он всегда предельно честен, иногда это может быть неприятно, но таков его принцип, и я его поэтому уважаю. Он помогает мне, я помогаю ему, своими достоинствами мы компенсируем недостатки друг друга, вот и всё. — Вы потрясающие, — Эдик улыбнулся, — и котлеты тоже. Спасибо огромное, — он поставил тарелку в раковину. — Не будешь против, если я привлеку тебя к наведению небольшого беспорядка на этом столе? — подойдя к Вене, он взял в ладони воротник его халата. Веня в ответ поцеловал его, обнимая за талию. — Ты всё ещё в джинсах, — он оторвался от Эдика, но отвёл голову всего на пару сантиметров, — собираешься куда-то? — Вот ещё, — Эдик запрыгнул на стол, обнимая Веню ногами и притягивая к себе ближе.

Солнце тебя обнимает лучами, Солнце играет на ресницах твоих, Слышишь, солнце поёт о любви вместе с нами, Солнце нам дарит целый мир на двоих.

— Я в тебе не сомневаюсь, — Федя держал руль одной рукой, второй гладя Севу по ладони. — Ты весь год занимался! А тот месяц, что мы знакомы, ты просто целыми днями пропадаешь на учёбе. — Ну-у, это только то, что ты видишь, — Сева сидел на сидении боком, поджав ноги и разувшись, — а в феврале я иногда просто пропускал целый день, потому что не было сил встать и на пары поехать. — Значит, ты отдохнул и у тебя есть новые силы, чтобы со всем справиться! — Они встали на светофоре. — Душа моя, честно, я плохо понимаю, что представляет из себя гармония в музыке… — Квантовая физика, но на другом языке, — объяснил Сева. — Пусть так, но ты же невероятно умный и одарённый. Дар не пожар, берётся из ниоткуда, как говорится. Ты всё сможешь, и я в тебя верю, — он поцеловал Севу в лоб. Красный свет сменился зелёным, и они поехали снова. — Порви завтра эту гармонию, а я обещаю тебе заняться гармонией в твоей душе. — Ты уже, — Сева поставил локоть на окно и опёрся на него, любуясь водителем. — Хочешь, я тебя завтра встречу после экзамена, и поедем куда глаза глядят? Ну, посидим где-нибудь или за город, недалеко. Расскажешь, как всё прошло, и отдохнёшь, как следует. — С удовольствием, — Сева улыбнулся. — Давай в четыре возле консы? — Буду как штык. А штык не масло, появится — не утечёт. — Обожаю тебя, — Сева засмеялся. — Взаимно, — Федя погладил его ладонь большим пальцем. — Когда там у тебя последний экзамен? — Вокал, 24-го. Июня. — Федя присвистнул. — Далековато. А что поёшь? — «She's a Lady» Джонса и «Вечную весну» Ободзинского. Хотел Аббу, но не разрешили, сказали, что это для женского голоса, да и текст неоднозначный. А у меня друг её очень любит, она у нас часто дома играет. — Вы живёте вместе? — Да, снимаем пополам. Тесновато, но мы привыкли. Они проезжали парк, уже подсвеченный огнями фонарей. — Не хочешь немного пройтись, подышать перед сном? — Я бы с радостью, Федь, но я просто падаю. Давай завтра? Как раз после экзамена. — Да, конечно. И тебе лучше выспаться сегодня. Ты каждый день так устаёшь? — Нет, только когда такое расписание. Полтора часа стоишь спец, потом полтора часа стоишь хор… Но я не жалуюсь, мне всё нравится. Главное, что душа поёт, а тело… Тело уже вторично. — Сколько же ты трудишься, это ж уму непостижимо! — Да не знаю, это же мои обязанности… — Эй, — на первом же светофоре он взял Севину руку в обе свои ладони, — не отрицай свои заслуги, пожалуйста. Ты стараешься гораздо лучше, чем мог бы. Ты умница, ты очень много делаешь и много знаешь, и ты сдашь и гармонию, и всё, что вам там надо. Я в тебя верю, ты можешь всё. Как говорится, Сева — не двигатель, КПД стопроцентное! — Сева засмеялся опять. Уходящий с работ город гасил фонари в офисах и зажигал огни в квартирах. Розовое небо из фиолетового переходило в тёмно-голубой. Тёплый ветер залетал сквозь приоткрытое окно и ерошил Севины волосы. Он закрывал глаза и поднимал голову, подставляя лоб струям холодного воздуха. — Спасибо тебе, — он повернулся к Феде, — огромное спасибо. Всё, что ты говоришь, очень важно для меня. Спасибо, что возишь меня, что я могу не стоять ещё по полчаса на остановках и не толкаться в душных автобусах. Просто спасибо, что я могу любить тебя, и что любишь меня в ответ. Они подъехали к Севиному подъезду. — Всегда пожалуйста, душа моя, и тебе спасибо, что ты такой замечательный, — Федя наконец-то мог освободить руки и обнять Севу дольше и теплее. — Не переживай, пожалуйста, ты всё можешь и со всем справишься. Я в тебе не сомневаюсь. — Спасибо, спасибо, спасибо, — Сева погладил его по спине через толстую кожу куртки. — Как мне не хочется тебя отпускать, а, — он тяжело вздохнул, и Федя хорошо почувствовал это крепкими объятьями. — Мы увидимся завтра, в четыре около твоей консы. Это меньше, чем через сутки! — Да, и всё равно так долго. — Я люблю тебя, соловушка, и завтра я обязательно скажу тебе это ещё раз. Я люблю тебя. — И я тебя, — Сева утянул его в долгий, тягучий и глубокий поцелуй. — Не имею права пока распоряжаться твоим рабочим временем, выручка есть выручка, — Сева одной рукой полез с свой портфель за кошельком. — Сев, ты с ума сошёл, убери свои деньги! — Я не могу быть причиной твоей… Твоей… Твоей недовыручки, вот, тут ровно, — Сева вложил ему в руку пару бумажек, — поверь, мне это только в радость. До завтра, — он ещё раз, крепко и быстро, поцеловал Федю и выпорхнул из машины. — Вот шебутной, — Федя улыбнулся Севе вслед, убирая деньги. — До завтра, соловушка! — крикнул в открытое окно, выезжая из двора. Сева постоял пару минут на крыльце, глядя вслед уезжающей белой шестёрке, и счастливо-окрылённо полетел вверх по ступенькам. Эдик стоял на фоне тёмного окна, прислонясь к белёсому в свете уличных фонарей подоконнику и сложив руки на груди. — Привет… — Сева не ожидал увидеть его с таким серьёзным лицом, — что-то случилось? — Случилось. Дыра в нашем бюджете случилась. Ты опять? — Эдик, я… — Сев, до нас от центра ходят пять автобусов, один из них — прямо от твоей консы. Мы же это уже обсуждали, Сев! — Эдик, но это же его работа! — Вы не могли бы встречаться не на его работе? — Эдик медленно наращивал интонацию, — Где-нибудь на нейтральной, бесплатной территории? — Тебе легко говорить, твоя любовь делает тебе кассу! — Сева повысил голос. — У нас не поэтому любовь! — Эдик не уступал. — Но тебе из-за этого легче! — Мне легче? — Эдик вспыхнул, — мне легче знать, что я — причины дыры в его бюджете — а он тоже живёт не один — в их бюджете? Мне легче от того, что он тратит свою — тоже небольшую — стипендию на то, чтобы просто меня увидеть? Мне легче от того, что он два месяца буквально покупал наше общение? Мне легче?! — тишина, состоящая из злости, обиды и вины, повисла в воздухе. — Прости, — выдохнул Сева и, замешкавшись, виновато отвернулся от Эдика. — Ох, — Эдик отошёл от подоконника и неожиданно обнял друга, — я и сам всё понимаю. Я рад за вас, на самом деле, — он хлопнул его по спине, — только давай не чаще двух раз в неделю, хорошо? — Хорошо, извини, я не должен был этого говорить, — Сева улыбнулся, чувствуя облегчение. — Ладно, забыли, я тоже хорош. Я люблю Веню не за то, что получаю от него деньги, и Федя тоже любит тебя не за это. Совет вам да любовь, но не чаще двух раз в неделю. — Разумеется. Ты ещё не ложишься? Мне бы инструментоведение переписать сегодня, я посижу полчасика? — Я тебе переписал, там на столе твоём лежит. Иди спи, у тебя экзамен завтра. — Эдик, — Сева сгрёб его в объятия, — ты золото. Тысяча спасиб тебе! — Да не за что, обращайся. Всё равно на работе без клиентов делать нечего. И я тут дома дописывал и расписал ручку, кажется, на каких-то твоих нотах… — Эдик!!! — щелкнула задвижка в ванной комнате. Сева только тихо засмеялся, — нот было не жалко вообще ни разу. — Эдик! — он стукнул в дверь ванной, — квартира завтра тебе, мы куда-нибудь поедем сразу после экзамена. — Отлично, спасибо! — донеслось из-за двери. Сева так и не дождался выхода Эдика из ванной (дожидавшимся стоило давать медаль, если честно) и заснул в пустой комнате с умиротворённой улыбкой.

Утро не торопится, с ночью сговорясь, У меня бессонница в жизни первый раз. Для чего ж знакомиться было нам тогда? Ты моя бессонница, ты моя бессонница, Ты моя беда.

Веня задел ногой открытое окно, на подоконнике которого сидел. Деревянные рамы застучали друг о друга. — Вень, — Юра поднял голову от подушки, вглядываясь в тёмный силуэт на фоне ночного неба, — может, ты ляжешь уже? — Да, сейчас. — Веня вдохнул глубже. Голова кружилась от запаха черёмухи, цветущей под окном, и дневных воспоминаний. — Юр? — Ммм? — Юр, скажи мне, когда ты последний раз влюблялся? — О, господи, — Юра отвернулся к стенке, — никогда, и счастлив этим. — Почему? Это же так здорово, — Веня улыбался, чувствуя, как нагревается сердце, — Да ну, — Юра снова заскрипел сеткой кровати, поворачиваясь на спину, — вот западёт тебе в голову человек, и ты думаешь о нём и думаешь, думаешь и думаешь, и понимаешь, что всё, полундра, больше ни о чём думать не можешь, но и его выкинуть из мыслей не можешь. И он дурак, и бесит он тебя, и вообще глаза бы твои его не видели, а думаешь о нём и думаешь, и он стоит перед глазами, как… Как черёмуха в цвету, как я не знаю, что, вставь любые слова, какие хочешь; стоит и заслоняет всё собой, и стоит, и ничего не говорит. И ни работать нельзя, ни учиться, ни спать нормально, потому что он, зараза такая, тебе ещё и снится. — Так откуда же всё это, — Веня засмеялся, — если ты никогда не влюблялся? Откуда такие подробные знания? — Я… Я читал. — Ну-ну. Нет, любовь это прекрасно. Тебе западает в сердце человек, и ты думаешь о нём и думаешь, и он стоит перед глазами… Ну, всё, как ты сказал. Юр, я так счастлив, это ужас просто, — Веня спрятал алеющие щёки в ладонях. — Очень рад за тебя. А времени-то час. А нам к первой завтра. А что у нас первым? — Английский, вроде. С каких пор тебе хочется на английский? — Мне не хочется. Но пропусков и так выше крыши, многовато для первого курса. Так что давай уже заснём, а? — Давай, давай, — Веня закрыл окно и, скрипя панцирной сеткой, лёг в свою кровать. — Юр? — Что ещё? — Я завтра предложу ему встречаться. — Делай с ним что угодно, если это поможет тебе засыпать.

◇◇◇

До чего ж я невезучий, до чего ж я невезучий! Так хотел тебя увидеть, и опять не повезло! Чем себя напрасно мучить, я влюблюсь в другую лучше, Вот увидишь, вот увидишь — я влюблюсь тебе назло!

— Ну и какого чёрта ты меня не разбудил? — Веня снял кожаную сумку с плеча и громко плюхнул её на стол в аудитории. — Я поздно пришёл вчера, а ты так хорошо спал. Я решил, что тебе необходимо восстановить силы, — Юра зевнул, — кто вообще ставит пары в восемь-тридцать? Он сам там спит вообще? — Тебе лучше знать. — Ой, да иди ты! Закрыли тему. Я вам не сильно помешал вчера? — Не-не-не, ты был как раз вовремя. Я рад, что я вас наконец-то познакомил. Что ты скажешь об Эдике? — Ну, я не знаток мужской красоты… — Ой ли? —…и вообще не разбираюсь, но вы вместе счастливы, и это главное. Всё, больше ничего сказать не могу. — Ну и ладно. А главное то, что сегодня мы опять увидимся, — Веня, сидящий почти ровно в полосе утреннего солнечного света, то и дело щурился, напоминая довольного кота. — Сегодня я никуда не уйду, вы уж извините. Могу посидеть на кухне или предоставить вам ванную, пока вы… — Юр, — Веня засмеялся, — я пойду к нему сегодня. — Good morning everybody! — Открывшаяся дверь, как это обычно бывает, закрыла рты только половине аудитории, так что эту фразу преподавателю английского языка, приехавшему то ли из Англии, то ли из Америки, то ли из каких-то более близких и дружественных стран, приходилось произносить на пределе своей громкости. — Добrое утrо, мои невеrоятные студентиshки. — Провались ты, — Юра со своим только Вене слышным шёпотом упорно не хотел входить в молчащую часть аудитории. — So, тема сегодняshнего уrока — Present Perfect. Кто мне скаzhет, what is perfect? — Ми, — отозвался Юра. — Непrавильно, Юrий. В коrне непrавильно. — Ну, тогда ю. — Вот это уzhе блиzhе к истине. — преподаватель откинул длинные шикарные волосы назад, опираясь на стол. — Итак, let's write… — Индюк напыщенный, — Юра перешёл на шепот, снова обращаясь к Вене. — Так тебя не будет вечером? Покидаешь наше птичье логово? — Наше гнездо, говори уж прямо. Да, Эдин друг уезжает куда-то с… После… Не важно. Главное, что мы виделись вчера и опять увидимся сегодня, — Веня подпёр щёку рукой, улыбаясь. — Ой, какая любовь! — Юра закатил глаза, зачем-то вырывая из тетради лист и рисуя на нём птичью клетку. И рядом — четвёрку. — Лебедев! Гrachевиch! Я вас rассаzhу! — По разным веткам? Или найдёте для нас скворечники? — не унимался Юра. — Лиchно тебя — в отдельную клетку. Пиshи, не отвлекайся. В конце уrока пrовеrю конспект. К Юриному счастью, это мучение продолжалось всего сорок пять минут. Звонок не заставил себя долго ждать — тут десять минут подёргал Веню, тут пять минут поспорил с преподавателем, тут ещё двадцать поболтал с Веней о чём-нибудь — время быстро летит, знаете ли, когда отчаянно ищешь занятие, чтобы ничего не делать. — Юrий, ваsh конспект? — прилетело ему в спину на самом выходе из аудитории. — Да, конечно. — Юра вынул из тетради тот лист с клеткой и четвёркой и положил его на учительский стол. — And what's that? — Mr. Richard, как он разрешал себя называть, повертел помятую бумажку в руках. — А вы подумайте, — Юра опёрся руками на стол, улыбаясь самым наглым образом. — Aha, — Ричард улыбнулся куда-то внутрь себя, убирая лист в ящик стола. — I see, I see, — Юра сдержал рифмованную шутку. — Мozhете идти. Увидимся. — Си ю, — бросил Юра, выходя. — Вень, подожди!

Будь со мной, будь со мной всегда, Нежностью глаз, нежностью рук. И любви не страшны года И боль долгих разлук.

Сева сбежал вниз по ступенькам в прохладной консерватории. Майская, почти летняя, жара обдала его, как только дверь распахнулась с металлическим скрипом. Он огляделся в поиске знакомых жёлто-чёрных шашечек, и тут же из-за угла выехало такси, качнулось и мягко притормозило. Водитель не опустил окно, как обычно — обе передние форточки были открыты, и даже слышалось, как играла «Это только начало лета» из затёртой магнитолы. — Ну и жара, — Федя снял фуражку, щёлкнул дверьми, и Сева сел рядом. Немудрено, конечно, что жарко — Горький был, как всегда, в кожаной «таксистской» куртке. Машина плавно тронулась, быстро оставив позади знакомый дом. — Как твой экзамен, соловушка? — Прекрасно! Вышло, признаться, лучше, чем я ожидал. Препод так и сказал, что без натяжки пять поставит. Теперь я спокоен. — Всё, можешь выдохнуть. Я не экзаменатор и спрашивать не буду, я здесь, чтобы ты был счастливее. Сева наклонился к Феде, целуя его в веснушчатую щёку, и взъерошил и без того растрепавшиеся Федины волосы. — Спасибо. Я без тебя сдал бы гораздо хуже. — Так, не будем об этом. Сегодня, душа моя, вечер полностью наш, а потому не сходить ли, как говорится, в кафе? Птицы, вон, распелись — счастливы, видно. Да и тебя, Севушка, нужно осчастливить! Сева смущённо улыбнулся, заёрзав в неудобном для жары пиджаке. — Поехали, Феденька, только я уже счастлив оттого, что ты сегодня свободен. Отдохнёшь хотя бы от своей… — Баранки-то? — Федя резко крутанул её, разворачивая такси, — Это она от меня отдохнёт, а не я от неё! О, слышишь? Сева непонимающе вслушался в городские мелодии, среди которых заметно выделилась соловьиная многозвучная трель. — Это соловей? Как заливисто! Вот и я так же буду на своих концертах. — Ты и сам соловушка, между прочим! А концерт не половица, выступит — не поскользнёшься, — Федя подмигнул Севе, чтобы тот не растерял весь настрой. Дорогой глядя на мелькающие дома и слушая Федины рассказы, он и не заметил, как машина остановилась на главной прогулочной улице Катамарановска. Вывеска кафе, пёстрая и большебуквая, показалась между цветущих деревьев. Федя вышел из машины первым и приоткрыл Севе дверь. — Может, оставишь пиджак в салоне? Такое пекло, а ты снова в костюмах, будто выступать собрался! — Ну, это же деловой… — Сева замялся, теребя в руках плотную ткань, — Впрочем, я весь день не могу в нём ни вдоха сделать. Неожиданно Федя сам снял пиджак с его плечей, заставив Севу покраснеть. Он остался в свободной белой футболке, ничуть не стеснявшей движений. — Возьмёмся за руки? — отчаянно смущаясь, спросил Сева после пары шагов по аллее. — Я с радостью, соловушка мой, — Федя с доверием вложил Севину бледную ладонь в свою, — я ведь ого-го сколько времени не был в кафе! А с тобой сразу и уверенность, и счастье. Верь — не верь, а для меня ты сродни солнцу, — он искренне улыбнулся, и веснушки на щеках будто загорелись.

Вот уже черёмуха бела, Соловьи своё кончают пенье, А любовь лишь только начала, Начала опять своё цветенье.

Федины соседи — начинающие рокеры — снова собрали квартирник, как и в каждую пятницу. Казалось, что непрочный пол пятиэтажки вот-вот обвалится от гитарных громких визгов, и Федя упадёт в самую гущу тусовки. Нестройно, подстраиваясь под такт, стучали барабанные палочки, перекрикиваемые многочисленными голосами. Среди них Федя услышал один по-особенному мелодичный. К «Фантомасам» присоединился солист? Сколько Федя помнил эти концерты «по три рубля за вход», пел всегда Роза. Любопытство взяло верх, и вот он уже сбежал вниз на одну лестничную площадку и дважды нажал на кнопку звонка. — Открыто! — ответила дверь. Федя зашёл, снимая свитер, и огляделся в поисках свободного крючка. Но косух и панковских кожанок, кажется, было больше, чем людей в квартире, и его свитер так и остался в руках. Он положил на тумбу у входа злополучные три рубля и смешался с полутрезвыми лицами. Прихожая, мутная от темноты, осталась за спиной. Федя знал отсюда, пожалуй, почти каждого: парня с торчащими во все стороны кудрями подвозил пару дней назад, девушку с ярким макияжем почти каждые выходные подбрасывал до бара, Розу с Яшей трудно было не знать… Он прошёл на кухню, усмехнувшись оттого, как краем глаза заметил пару курящих на балконе рокеров. «Ишь, шебутная молодёжь!» — подумал Федя и замер. Да ведь и он молодёжь, и он вполне себе сойдёт за шебутного, и кто, как не он, спилил тот дорожный знак, который теперь красуется на стене его комнатушки? — Тебе налить? — не дожидаясь ответа, в Федину руку втолкнули стакан не самого хорошего пива. Он сделал глоток для уверенности и поблагодарил незнакомца. — Ты от кого? — Я Яшкин с Розой сосед, Федей звать. А ты кем будешь? — О, меня тут все знают, я Кобра, — он убрал длинные волосы за ухо и усмехнулся, — здесь я несомненная звезда. «Звезда» был одет в чёрное, и цепи с кольцами позвякивали с каждым его движением; одна лишь невзрачная серая шляпа выбивалась из образа. — Пойду к барабанам, заменю Шершнягу, а то без моего соло не обойтись. Федя бросил взгляд в зал, где возле барабанной установки стоял галантно одетый мужчина в стимпанковском высоком цилиндре. «Вон оно что», — подумалось невольно. Почти все, в отличие от того-в-цилиндре, носили растянутые чёрные футболки и джинсы, но ещё выбивалась яркая троица у стены напротив — разноцветные блузки, рубашки, галстуки, подведённые глаза и бокалы красного вина. Тот, кто ни разу не видел хиппи, подумал бы, что это они и есть, но Федя подумал, что не замечал, что хиппи укладывают волосы. Он хотел было присоединиться к ним, но парень со скрещенными на груди руками и в рубашке с подсолнухами вдруг заговорил, и это был тот самый голос, заинтересовавший его полчаса назад. Два его спутника внимательно слушали щебетанье, долетавшее до Феди лишь отдельными словами. Он замешкался. Пара ушла, оставив незнакомца одного напротив Феди. Подойти ничего не мешало, но он не мог. Свитер в руках отчего-то показался особенно тяжёлым, а старая футболка повисла, будто мешок картошки. Федя сам себе улыбнулся, чтобы расслабиться, и снова сделал глоток безвкусного пива. Шаг, второй, и вот он не заметил, как оказался ровно на том месте, где стоял незнакомец, и поменялся с ним местами, разминувшись. «Это ничего, я же таксист, я так всю жизнь за всеми с другого кресла и наблюдаю» — он разочарованно поглядел вслед «подсолнуху», который успел подойти к Розе и взять микрофон. Неужели Федя с самого начала был прав, думая, что голос принадлежит певцу? Он ещё не заговорил с ним, но уже заслушался. Как в тумане или во сне, он ничего не слышал, кроме мелодичного голоса и гитарного аккомпанемента. Кажется, и струны стали нежнее играть, пока чарующе пел подсолнуховый незнакомец. Мелодия стихла, и галдёж вокруг вернулся на круги своя. Федя отошёл от стены и медленно, по пути глядя во все стороны, как приворожённый, побрёл к микрофонной стойке и толпе вокруг. — О, Федя, ты, что ли? Какая, блин, встреча! — Роза снял с себя гитару и положил руку Яшке на плечо, — Шершняга, нахрен, смотри, кого занесло! Ты как, блин, сюда перенёсся? — Да так, — он оглянулся и махнул рукой, — интересно было хоть одним глазком взглянуть на ваш квартирник… и вот, я стою в самой серёдке средь рокеров! — Ну т-ты, нахрен, ваще… — пробормотал Яша, приподнимая тёмные стёкла очков. — Мы уж думали, блин, что ты у нас никогда нихрена не заявишься, а ты тут как тут! — он вдруг сорвался с места и потащил Яшку за собой, — Нам с Шершнягой бежать надо, нас Роза ждёт, чтобы ещё гитару настроить! Будем кипитярить, блин, на всех гитарах сразу, всем соседним домам устроим, нахрен, вечеринку! — Стой, Роз, я ж совсем не за этим! Как звали того, кто сейчас пел? — А, так это, блин, наша новая легенда! Сева он, Всеволод, нахрен, Старозубов! Он же советские песни любит, ну, старьё всякое, и перепевает их под наши, нахрен, рокерские аккорды! Федя, задумавшись, снова огляделся: вот Кобра облюбовал барабаны, вот Роза в соседней комнате машет «Багровому Фантомасу», а вот и Сева, которому отбоя нет от слушателей. Он безупречно улыбается и кивает, отвечает сквозь гул голосов и успевает даже допить красное вино, поставив бокал на заваленный картами и одеждой стол. Нет, он Севе не ровня, и никогда ею не станет. Федя прошёл в тёмную переднюю и то ли от разочарования, то ли от волнения долго не мог просунуть руку в рукав. Наконец закончив с этим, он поднялся и пообещал себе больше не вспоминать Севу-в-подсолнуховой-рубашке. Сил на нормальный душ не осталось, и он лёг в постель после всего лишь пяти минут под прохладной водой — в половину одиннадцатого горячую в их доме всегда отключают. Федя зарылся под одеяло, отвернулся к ковру к стене и расслабился. «А Севушка, наверное, больше меня устаёт…» Он тут же вздрогнул, будто засомневался, не сказал ли это вслух. Откуда такая мысль? Откуда такая уверенность, что он, пусть даже в мыслях, но имеет право называть Всеволода Старозубова Севушкой? «Если мы ещё раз свидимся, — решил для себя Федя, — то я поверю в любое чудо. А сейчас прекращу тешиться надеждами и высплюсь.» Так было положено на работе — в отсутствие вызовов приезжать куда-нибудь, ставить машину на видное место и ждать, пока кто-нибудь спросит: «Сколько дотуда-то?». Сегодня Федя выбрал своей точкой парковку перед консерваторией. Он вышел из машины и облокотился на неё, дыша воздухом — внутри было слишком душно. Место было не тихое — из одного открытого окна доносились звуки фортепьяно, из другого — духовой ансамбль, в третьем — мучили виолончель. На первом этаже пели «Будь со мной» Магомаева. Федя заслушался. Слышимость была прекрасная. Как и исполнение — Федя подумал, что, не зная, спутал бы с оригиналом. Вспомнился вчерашний «подсолнечный» знакомый. Вот только… Не были они знакомы. Федя пришёл, посмотрел-послушал и ушёл. А парень спел и пошёл своей дорогой. Вряд ли они ещё встретятся. Пение прекратилось. Здание задрожало от дребезжащего звука звонка. Окно закрыли. Жалко, конечно, что не познакомились. Хотя они же совершенно чужие, разные люди. О чём бы они разговаривали? Да и у певца, наверное, хватает поклонников и поклонниц. Федя опустил взгляд. Пыльные ботинки, поношенная куртка… Нет, где уж тут до звёзд пусть и домашней, но эстрады. «Фёдор, ты надышался выхлопов, — сказал он себе, поднимая глаза, — это было бы слишком прекрасно.» С крыльца сбегал тот самый подсолнуховый полунезнакомец. Педаль тормоза, в машине работающая исправно, в организме почему-то забарахлила. Федя газанул вперёд. — Вы же Всеволод Старозубов?! — фраза получилась громче, чем он планировал. Он был слишком рад случаю. — А? — парень растерялся. — Вы — Всеволод Старозубов? — Я? А, я да, — Севу ещё ни разу не узнавали на улицах. Приятно, что скажешь. Первые плоды славы. — Я видел вас вчера, на квартирнике… — Ах, вы об этом. Послушайте, это не квартирники, — Сева заметно испугался. Квартирники были запрещены, а брать деньги за билет на них — тем более, — мы делаем это бесплатно, и восемьдесят процентов нашего репертуара составляют песни советских композиторов, у нас есть разрешение товарища Орлова… — Да подождите, — улыбнулся Федя — я не из органов. Я там был, и мне очень понравилось, как вы поёте, вот. Вы прям форменный Магомаев, только на 20 лет моложе. Голос — не шляпа, не выкинешь — не снимешь, так что вы будущая звезда, тут никаких сомнений нет. —Ох, спасибо вам, — Сева улыбнулся, слегка краснея. — Могу дать вам автограф, — он наигранно задрал нос, — расписаться вам на деньгах или паспорте! — оба засмеялись. — Ой, мы с вами на дороге стоим… Вы идёте куда-то? — Я… Да, — Федя застегнул карман с ключами от машины. Всё-таки его «Ласточка» слишком быстрая. Это не то, что сейчас нужно. — А вы куда? — Я туда, — Сева махнул рукой в сторону автобусной остановки. — А потом на двадцать восьмой. — И мне туда же! Разрешите вас проводить? — Ну, если нам в одну сторону, то буду рад вашей компании! А вы тоже музыкант? Как вы к нам попали? — Нет, я просто сверху. — Так вы всё-таки… — Да нет же, — Федя усмехнулся. — Я сосед, сосед Розы с Яшей, живу сверху. Я их квартирники каждую неделю слушаю, у себя под ногами. А тут слышу — новый голос. Зашёл — а там вы. Я так и обмер. — Сева улыбнулся, смущённо опуская глаза. — Спасибо вам. Приятно видеть такой отклик на свою деятельность. А скажите, у «Фантомаса» все шансы на известность? — Они горят тем, что делают, это главное. Это не купишь и не подделаешь, и именно настоящесть цепляет. Вода не нейлон — на заводе не смешаешь. — Интересная мысль, — Сева не переставал улыбаться. — О, вот и мой, — трясясь и кряхтя, подъехал автобус. — Наш, — поправил Федя. — А вы сами вообще какую музыку любите? — Им удалось устроиться более-менее удобно, они сидели рядом, Сева около окна. — Да я как-то… Что по радио играет, то и слышу. Я не разбираюсь особо в том, как… Как бы… Как музыка устроена. — Ой, это целый мир! — Федя подметил маленькие огонёчки в Севиных глазах. Нашёл. — Расскажете? — С удовольствием! Ну, сначала, нот же всего семь, плюс полутона, их двенадцать. И вот на этих двенадцати — вся мировая музыка! Вся, от Баха до Пьехи! Даже если не брать текстовую составляющую, я до сих пор не понимаю, как это, — Феде захотелось привычным жестом положить руки на баранку, слушая пассажира. Но, к счастью, только захотелось, спина сидящей впереди бабули не пострадала. — И вот, — Сева выпрыгнул из автобуса вслед за Федей, — эту самую одну ноту если сдвинуть на самое маленькое возможное расстояние, то мажор становится минором и меняется абсолютно всё, а можно так уйти вообще в этнические мотивы. Ой, я, наверное, слишком заговорился, извините… — Нет-нет, — Федя тронул его за плечо, тут же теряясь, — вы очень интересно говорите! Я и не представлял, что всё так… Так сложно, но так системно. И это здорово, что вы столько знаете. Вы такой талантливый и такой старательный, раз столько выучили! А ум — не голос, от рождения не даётся. — Спасибо, — очередной раз за день повторил Сева. — А вы где-то учитесь? — Нет, я работаю уже. Таксистом. — Ой, да, я должен был догадаться по вашей фуражке. Я, наверное, занимаю ваше рабочее время… — Нисколько! Я… Выходной сегодня. Гуляю, вот. Если нужна машина — вот, пожалуйста, — он протянул Севе визитку. — Позвоните и спросите Федю Горького. Это я. — Очень приятно, Фёдор. — Федя, просто Федя. И взаимно. — Спасибо вам огромное, что проводили, — они подошли к Севиному подъезду. — Я побегу? — Да, конечно. И вам спасибо за интересную беседу. Звоните, приеду! — Обязательно! — Сева скрылся за подъездной дверью. — От чудеса, — Федя похлопал себя по карманам в поисках мелочи на обратный автобус, — так, ладно, пойдём искать, как отсюда обратно выехать.

Ну что тебя так тянет танцевать? Мне не понять, мне не понять, тебя мне не понять. Когда в тебя вселился этот бес? И до, ре, ми, фа, соль, ля, си, и фа-диез.

Стеклянная дверь открылась, и оба услышали музыку, игравшую откуда-то под потолком. — Сядем у окна? И людей рядом немного, и вид — потрясающий. Вокруг сновали официанты в крахмально-белых передниках, Федя рассматривал меню, а Сева глядел в окно. Из динамиков звучал припев, словно яркий, но беспорядочный, коллаж. В ответ солистке, которая рассказывала душещипательную историю о том, как она «как-то раз пошла гулять с иностранцем, он её до дому провожал», Сева только устало вздохнул. Официанты всё не подходили к их столику, и Федя, перебивая песню, рассказывал о недавнем странном пассажире. — Может, мне подойти к стойке, попросить, чтобы приняли заказ? — он встал, но тут же вернулся, почувствовав, что Сева не хочет расцеплять рук. — Нет, Федь, не надо. Пойдём лучше в парк? — Что случилось? — обеспокоенный такой резкой переменой, Федя взял Севу за обе руки и развернул к себе, глядя в глаза, — Ты в порядке, душа моя? — Да, вот только мне не хочется после экзамена такой атмосферы. Ну, сам понимаешь, шумно, душно, ещё и, — он повёл Федю к выходу, — ещё и эта музыка. — Тебе не нравится «Комбинация»? Я вроде слышал, что Апину хвалят. — Ох, нет, я терпеть её не могу. — Сева занял своё, уже привычное, место рядом с водителем, — Не хочу сейчас углубляться в это, я буду говорить слишком долго, нудно и субъективно, это будет скучно… — Мне будет интересно, — они тронулись, — расскажи, пожалуйста. — Ну, я терпеть не могу современную музыку, «коммерческие проекты». Многие удивляются и даже не верят, когда я это говорю. Я… Ну, не всегда бываю понят одногруппниками, например. Ты знаешь, как я люблю советскую эстраду. А многие не понимают этого. Например, стоит мне сказать в нашей учебной компании, что я восхищаюсь Магомаевым и хочу быть на него похожим, как меня тут же поднимают на смех. Конечно, зачем быть похожим на великого советского баритона, когда можно быть похожим на Леонтьева. И они все… Они связывают музыку со страной, с идеологией, понимаешь? Когда я говорю, например, про «Самоцветы», все думают только про «Мой адрес — Советский Союз». И рассказывать им про «Налетели дожди» или что-то ещё бесполезно — они знают одну песню, для знания которой достаточно не быть глухим, и больше узнать не стремятся, а взамен затыкают уши и говорят, что «ничего не знаю, все советские песни про партию и Сталина!» Если бы все могли просто забыть, что «да Магомаева ещё бабушка моя слушала» и что «под Пламя ещё мои родители познакомились» и просто послушать — послушать, какие мелодии, какие душераздирающие аранжировки, какие стихи! Стихи, не тексты, именно стихи! О любви, о счастье, о том, что «завтра будет лучше чем вчера», о том, что завтра что-то будет, что завтра вообще будет! Увидеть этот образ счастливого будущего — в котором, кстати, мы и живём — и стремиться к нему, тянуться к нему, стараться стать вот этим главным героем песни про хорошего человека! Но нет, зачем искать, выбирать, отсеивать, сравнивать — когда можно включить радио и не думать, две или три ноты в текущей песне. Зато не старьё. Зато современно. Зато не как пенсионер. А я слушаю Магомаева и умираю, понимаешь, умираю! Его включаешь дома, и комнату голосом заливает, как солнечным светом, затапливает. Один его слог стоит трёх альбомов из тех, которые сейчас на каждом радио! Он поёт, и у него симфонический оркестр на фоне! Оркестр, скрипки, виолончели, трубы, и всё ради одного человека! В то время, как сейчас для десяти групп всё делается на одних и тех же трёх синтезаторах! «Ах, идеология, ах, тексты из комитетов, ах, неискренне!». Да таким голосом хоть «Боже, царя храни» пой, всё равно произведение искусства получится! Не говоря уж о том, что тексты — один красивее другого. А Пьеха? «Ах, акцент, ах, еврейка!». Да ну и что? У кого ещё столько шарма в голосе? Её слушаешь и видишь, и понятно, какая она, и слышно, что она — интеллигентная женщина! А что слышно в Апиной? Что ей плохо. И всё. Говоришь им про Долину — они вспоминают только «Погоду в доме». Сколько у неё хороших песен, как она прекрасна в «31 июня», как она божественно импровизирует — никто не знает и знать не хочет. «Ах, это всё так затрепано, так несовременно!». Да как будто Том Джонс вчера появился! Или кого там ещё они с таким упоением поют на иностранных языках — даже не думая, кстати, вдаваться в смысл. Спасибо, что хоть моя преподавательница понимает меня — вот, золотая женщина, умеет отличить истинное искусство от затрёпанных шлягеров. Но остальные! Как искать песню на русском, так никакого Магомаева, давайте что-нибудь посовременнее, какой Ободзинский, давайте лучше Агутина, Хиля я пел на своих выпускных, ты возьмёшь Маликова. А как искать песню на английском — пожалуйста, бери, что хочешь, из семидесятых, из шестидесятых, хоть из прошлого века, бери Пресли, бери Джонса! Ничего не имею против Джонса, но, чёрт возьми, сколько ещё мы будем притворяться, что политическая окраска нашего культурного прошлого портит это самое прошлое? Можешь назвать меня бабкой, которая нудит, что раньше было лучше, но… Но я не говорю, что раньше было лучше! Я просто говорю, что наша старая музыка заслуживает внимания не меньше, чем современная. Я не хочу углубляться в историю и политику, но я искренне люблю всё, что писалось мастерами на заказ и утверждалось комиссиями в комитетах. А от этой целлофановой попсы мне становится физически плохо. Пожалуйста, давай уедем или просто пройдёмся. У тебя играли «Акварели» — они мне нравятся гораздо больше. Давай сегодня без музыки, пожалуйста. — Конечно, душа моя, как хочешь, — они ехали по бурлящему вечернему городу. — И всё же, Сева, ты хороший человек, — Федя приободряющим поцелуем в лоб успокоил его, когда они остановились на светофоре, — ты не ведёшься на яркие обложки и выбираешь, что тебе по душе, а не что выбрали все. Это, как говорится, не зазорно, а то и правильно. — В одиночку я бы никогда не признал свою правоту. Знаешь, мне очень повезло с тобой и Эдей — уж кто-кто, а вы меня точно поймёте. Ты таксист, но ты гораздо больше для меня значишь, чем концертные организаторы, которым в угоду, — тут Сева прыснул, изображая их дикторский голос, — молодёжные и современные группы. — Ну, Всеволода Старозубова от этого не меньше народу узнает. Твой талант не зависит от того, сколько новизны появилось в мире музыки. Если я езжу на старой «Ласточке», то это же не значит, что я плохой водитель? — Не значит, — Сева улыбнулся. Они вышли из машины где-то на окраине города. Брусчатка под ботинками, казалось, плавилась на солнце, и дневная жара даже не думала спадать. Федя расстелил куртку в тени деревьев и с Севой устроился в прохладе, тот положил голову ему на плечо, гладя длинными, привыкшими к фортепьянным клавишам пальцами его ладонь. Оба совсем не хотели ни о чём говорить, а, если и думали, то, не сговариваясь, об одном и том же. Федя целовал Севу, глядя на его едва трепещущие ресницы, а Сева чувствовал, что Федю ему уже ни на какой край света одному не отпустить. Пусть даже с «Ласточкой».

Вовек не посмею сказать откровенно О том, как люблю я и как нелегко мне. При встрече кивнув, ты забудешь мгновенно, А я ничего больше в мире не помню.

Как и полагается человеку с его фамилией, Лебедев не бежал, а просто взлетал по ступенькам на свой этаж. Было около пяти часов дня — до встречи с Эдиком оставалось меньше часа. Он хотел только уложить волосы — всё-таки пары в универе и свидание — это разные вещи. Ключ в замке не поворачивался — дверь была открыта. Юра был дома. — Привет! — Веня заглянул на кухню, — о-о-ого! Нет, слушай, у тебя точно свадьба! Не вчера, так сегодня! Я не помню, когда последний раз видел тебя в чём-то, кроме твоей водолазки! А сейчас ты в рубашке! — Да ну тебя, — Юра отвернулся, поправляя белый воротник, — а водолазка в стирке. — Твоя вещь в стирке? Юр, ты стираешь их раз в год! — И сегодня как раз этот самый день! — Юра поставил чайник на плиту, — Что ты прикопался? Я хожу в рубашке, потому что я у себя дома! — Ну-ну! И всё-таки — у тебя свидание! С Таней? Или с Алисой? Или же с… — Вень, иди к чёрту! Моя водолазка в стирке, поэтому я в рубашке. — Да нет же, — Веня приложил ухо к двери ванной комнаты, — я же слышу, что стиралка не работает. А чего у тебя свет-то горит? — он протянул руку к выключателю. — Не выклю… — Веня хлопнул выключателем. — He-e-ey, — среагировали в ванной, — вклюchи обrатно, будь добr! — Веня так и замер с поднятой рукой. — Ну включи, сказали же, — Юра нажал на выключатель, включая свет. Веня стоял с поднятой рукой, глазами по пять рублей и раскрытым ртом. — Это как? — спросил он одними губами. — Ну-у, — Юра развёл руками, — как такие вещи обычно случаются? Пойдём на кухню, нечего нам тут на проходе делать. — И как давно вы это всё… — С прошлой весны, — Юра поставил чайник. — Чаёк будешь? — Н-нет, спасибо. — Ну как? — Веня наклоняется к двери, сидя на балконном подоконнике и упираясь ногами в перила. — Факинг ассхол! — Юра хлопает входной дверью и вылетает на балкон. — Что ты думаешь? Во всех, во всех фильмах, которые я видел, когда студент остаётся после занятий, он либо целуется с учителем, либо философствует о жизни. Как думаешь, что делали мы? — Судя по твоему тону, ты явно рассчитывал на первое, но не получил даже второго. — Веня закрывает книгу, которую читал до этого. — Иди ты! — Юра садится рядом на подоконник, так же упираясь ступнями в перила. — Я пришёл, значит, при всём параде… — Ты даже голову не помыл. — Я причесался! Пришёл я, значит, при всём параде, чая нам в столовке взял, пришёл, захожу, говорю: «Здрасте, так и так, вы говорили приходить — я пришёл». Что, ты думаешь, он мне отвечает? — Что он очень тебя ждал и что вы прямо сейчас займётесь любовью на его столе? — Иди ты! «Хоrошо, — говорит, — пrисаживайесь, — как он эту «эр» выговаривает вообще? Даёт мне листочек какой-то, — вы хотели позаниматься, — говорит, — вот и занимайтесь. С пеrвого по десятое сделаете, и моzhете быть свободны. А я пойду отchёты заполню, и только попrобуйте уйти.» И словно испаряется! — А ты? — А я сидел и делал фигню эту! Ну что вот это такое, а? — Ну-у, Юр, ну ты же рыцарь, ты должен был его в коридоре догнать, подхватить на руки и нести в свой замок! — То есть сюда, ага. Чтобы он с нами третьим в гнезде сидел. Пошёл он! Глаза б мои его не видели больше! — Ну да, ну да. — Что «ну да»? Вень, иди к чёрту со своими шутками, — Веня натурально захихикал, — я терпеть его не могу. — Ну не знаю, после твоего «Ричард Максимилианович, может, я к вам после пар зайду, мы с вами дополнительно позанимаемся?» — Веня быстро заморгал глазами, продолжая изображать Юру, — вся группа считает иначе. — Да ну вас всех к чёрту, — Юра пальцами разлохматил на самом деле аккуратно уложенные волосы. Веня, глядя вниз, помахал с высоты своего третьего этажа одному из двух проходящих мимо парней. Парень поднял взгляд, улыбнулся и помахал в ответ. — Это ещё кто? — Юра свесился с перил, стараясь разглядеть незнакомца ближе. — Его зовут Эдуард, — Веня провожал уходящую спину глазами. Парень быстро обернулся и бросил ему на прощание ещё одну улыбку. Веня улыбнулся в ответ, не чувствуя, что слегка краснеет. — У-у-у, — Юра выразительно махнул рукой, — понятно всё. — Что тебе там понятно? Мы совсем недавно познакомились, в библиотеке. Я тебе, кстати, «Дориана Грея» взял, на английском. Не хочешь завтра невзначай забыть её в аудитории, чтобы невзначай признаться в любви к… К предмету? — Иди ты к чёрту со своей любовью и своим английским! — Юра спрыгнул с подоконника и ушёл внутрь квартиры. Веня, улыбаясь то тому, то сему, просидел на балконе ещё полчаса, но под ним больше никто не проходил, и он тоже вернулся в комнату. — Так, — Веня пытался упорядочить события в голове, — в мае вы поспорили, что ты не сдашь английский, так? — Ага. Эй, — Юра стукнул в дверь ванной, — ты выходить оттуда сегодня собираешься? — Yep, could you please отойти? — Конечно. Из ванной быстро пробежали в комнату. — А where is my… — На мне, — крикнул Юра в сторону комнаты. — То есть, ты в его… — И я в его, — Ричард вышел на кухню в… В чёрном платье? — А она тебе идёт, — Юра окинул его взглядом. Нет, это не платье, Веня догадывался о том, что это было. — Merci, — Ричард принял чашку из Юриных рук. — Добрый день, Benjamin. Rад вас видеть. — Взаимно, а могу я получить какие-то объяснения? — А что тебя, собственно, смущает? — Ну, знаешь ли, не каждый день мои преподы пьют чай у меня на кухне в водолазках моих друзей! — Ah, — Ричард махнул рукой, — вы пrосто не каzhдый день это видите. — Так, — Веня снял очки, потирая переносицу пальцами. — Начнём с начала. Где, собственно, начало? — Прошлой весной. И конца пока что не предвидится. — А, прошлой весной… Прошлой весной, мы уже вспомнили, вы поспорили, что Юра не сдаст английский, поспорили на поездку в Питер. — You see, — Ричард сидел за их столом едва ли не вальяжнее, чем за своим учительским, — мы поспоrили на то, кто оплаchивает. Выигrай Юra или пrоигrай, мы бы anyway поехали. — Но я выиграл. И, как помнишь, пробыли мы там три дня. — Да, помню, — Веня улыбнулся. Те три дня квартира была полностью его и, естественно, он был в ней не один. — Но что дальше? — Ну, там всё и слуchилось.

Сколько, сколько, сколько Может это длиться, длиться, длиться? Но как мне скрыться хоть на час? Не знаю, не знаю, Дай мне, дай мне, дай мне Ключ от этой тайны, тайны, тайны, Помоги разгадать, что хочешь ты опять Молча, молча, молча мне сказать!

И Юра, и Ричард пришли с прогулки по Петербургу уставшими; хотелось упасть на кровати и никуда с них больше не подниматься. Впрочем, Юра так и сделал, всё равно ещё с утра его постель осталась незаправленной. Привыкший к студенческой хаотичной жизни, он наблюдал, как Рич снял пальто, шарф, открыл окно, поставил чайник… наконец, с укоризной поглядел на него. — Yura, don’t you think, что по пrиходе сначала razdevаются and потом уже леzhat? Он помотал головой и, не вставая, дотянулся до пакетика растворимого на тумбочке. Юра молчал будто назло Ричу, который уже настроился на бесконечную болтовню. Даже в дороге Юра умудрялся находить миллион тем для разговора — почему в стекло машины прилетают камни, зачем птицам пуховые перья, где кончается провод от микрофона… Ричард отдыхал от этого только на заправках, выходя размять ноги и купить дешёвый кофе. Далее всё продолжалось — Юра замечал вывеску «горячее кофе» и стремился честной журналистикой обосновать зависимость неграмотности от чёrt знает чего — Рич, честно говоря, на тот момент научился его не слушать. На улице ударила молния. Юра вскочил с кровати, будто она попала в него, и выглянул в окно. Со всех сторон желтели кое-где облупленные стены двора-колодца, а сверху быстро назревали сине-серые тучи. — У меня где-то с собой была одна заметка, — он достал из-под кровати рюкзак и разворошил его. — Вы не брали? — Net, не бrал. Look somewhere в шкафу. — Не, мне интуиция подсказывает, что там нет. А жаль, я бы рассказал о том, как дождь разрушал цивилизационный строй инков! Единственное, что помню, это… — English, please. — I only knew that… тьфу на этот ваш английский! Юра прошёлся по комнате, позвякивая ложкой в стакане. — Будете кофий? — Yep. — Пакетики там, — и показал на тумбочку. Ричард, разочаровавшись, что всё придётся делать самому, даже подумал разгрести парочку отчётов, по чьей-то лености и roshkoshности оставшихся с учебного года. Из невысокой стопки бумаг он выудил те копии, которые ещё не пострадали (а Юра постоянно ставил чашку на листы, отпечатывая круглый бежевый след). — Эй, а знаете, что любопытно? — Юра будто пытался перекричать барабанящие по подоконнику капли, — Сейчас дождь, и я могу сколько угодно выносить вам мозг разговорами. Рич фыркнул и повертел в пальцах ручку. — Я могу уйти, for example, в carreddoor. — Идите, конечно, отправляйтесь, там ещё и эхо будет! Просто признайте, что никуда не уйдёте, если я растреплю вам все нервы. Или пролью кофий вот на эти, — он ткнул в них пальцем, — бумаги. Или… — Майская, уже сильная жара, кажется, слишком плохо влияла на чью-то неугомонную голову. — Или попробую вас поцеловать. — Ahahahahah, — фальшивый смех получился слишком взловлнованным, — what a strangeable идея! — Ричард положил ручку на документы, — Yuriй, вы не reshитесь. — А почему нет? Ричард поднял взгляд от бумаг на Юру, но ощутил только его руку на своём колене и неловкое прикосновение чужих губ, на удивление тёплых, хотя сам Юра выглядел бледнее некуда. Вместо того, чтобы отстраниться, как и положено преподавателю, он подался вперёд. В поцелуе чувствовался аромат кофе и тёмного шоколада from England. Рич, сначала напряжённый, уже расслабился и прикрытыми глазами дал понять, что останавливаться совсем не время. Юра не до конца отдавал отчёта своим действиям и, когда наконец опомнился, отодвинулся от Рича. Тот с неудовольствием отметил, что без Юриной руки на колене не так уютно. Оба всё ещё сидели каждый на своей кровати, и это расстояние длиной в тумбочку стало ощутимее в тишине. — Вот тепеrь я точно never will go away, — Ричард обошёл комнату и сел обратно. — Yuriй, вы дуrak. Меня могут из-за вас уволить. — Я, — он замялся, комкая край одеяла, — Я не специально, — Юра опустил взгляд и, казалось, весь сжался. — Извините. — Ну, come here, darling, — Рич освободил место на своей кровати, и Юра неуверенно присел рядом, — we can deal with that, okay? — Окей, — повторил Юра, расслабляясь в объятьях. Он был выше, и потому чувствовал щекой мягкие пряди волос. Набравшись смелости, он поцеловал Рича в макушку. — Нам надо будет molchatь about it. Это сложно, это very hard, это impossible. — Не говори так, — он не заметил, как перешёл на «ты», — это нетрудно, если привыкнуть. Ты же привык к моей болтовне. — Но ты замолchишь, when I kiss you. Рич обнял Юру крепче, уткнувшись в чёрную водолазку, ставшую родной за эти несколько минут, а Юра всё гладил волосы Ричарда, удивляясь их одинаково завитым кончикам. — Ты очень мягкий, — неожиданно выпалил он. — What? — Ю ар вери софт, вот. Рич невольно улыбнулся в ответ, и Юра заметил, что он никогда так не улыбался ни на одной из своих праздничных речей. Даже на той, в которой говорил, что лиchная zhизнь студентов не долzhна меshать изуchению его пrедмета.— Yura, please, give me ручку. Он покраснел и взял Ричарда за руку. — Oh, Yura, Yurrra, not this. A pen. Она упала, когда мы поцеловались. От упоминания поцелуя и собственной неловкости Юра покраснел ещё сильнее. И тут его осенило. Вместо того, чтобы передать ручку, он поднял её над головой. — Yurrra! — Рич приподнялся на носочках в попытке дотянуться. — Yura, vernи mою… Юра, пока Рич стоял почти вплотную к нему, поцеловал ещё раз. От неожиданности Ричард, чтобы удержаться на носочках, схватился за тёмную растянутую водолазку. Простояв так несколько секунд, он всё-таки не выдержал и потерял равновесие. — Вот, держи свою ручку, — Юра, победно улыбаясь, передал её Ричарду. Он сел за отчёты, то и дело отбрасывая со лба золотистые пряди. Юра хотел было уйти, подумав, что отвлекает Рича, но тот тут же обернулся. — Куда ты? Don't leave me, darling, — он взял обе его ладони в свои и увлёк в объятья. — Не уходи, Yura. Про отчёты, разумеется, все забыли. — Excuse me and let us не rассказывать вам абсолютно всё, но that's the point. — Ну, — Веня только поднял руки, не зная, что сказать, — совет да любовь вам, что сказать. Хорошо маскируетесь. — Мегхси. А ты чего заходил-то? Ты ж собирался упорхать сегодня из нашей клетки. — Причесаться я заходил. — Мм, — Ричард оторвался от чая, — Юr, беrи пrимеr. — Ага. Обязательно. Ну так причёсывайся, чего ты тут глазами-то хлопаешь. Веня покинул кухню в полной уверенности, что он спит, и что если вернуться сюда опять, то ничего этого не будет. Он укладывал чёлку не глядя, стоя перед своим столом в комнате, и слушал два таких разных голоса на кухне. Как? Такие разные люди, такие разные темпераменты, такое разное всё! Как хорошо они сошлись! И как хорошо, правда, они маскируются! Веня улыбнулся. Всё-таки Юрино счастье было хорошим поводом для собственного. — Я полетел, — он вышел в коридор. Ричард на кухне засмеялся в чай. — Я надолго, буду поздно. Я позвоню, если что. — Да, пожалуйста, теперь всегда звони, когда собираешься неожиданно зайти! — See you tomorrow! — Обязательно. До свидания. Юр, ты красавчик! — Иди к чёрту! — стукнулось о закрытую дверь. — Ну, тепеrь мы моzhем не скrываться. At least здесь. — Сколько раз тебе повторять, — Юра посерьёзнел, забирая у него из рук чашку. — У нас за это дело статья. Меня отчислят — ладно, я переживу. Но тебя уволят, напишут чёрт знает какую характеристику и всё, и ты не найдёшь работу даже в своей эстонской деревушке. — Это не деrевуshка, это столица! — Всё равно. Вене я доверяю, у него сэйм проблемс. Но вот всю общественность в наши с тобой отношения давай не будем посвящать? — Ok, ok. Chаshку веrни, please. — Забери, — Юра встал со стула и задрал чашку над головой, — достань, попробуй. — Юr-r-ra!

Сегодня все вокруг ликует, Сегодня целый мир влюблен, И солнца нежным поцелуем Я сегодня опьянен. И все сильнее сердце бьется, Сияет небо надо мной… Я поцелуй горячий солнца Разделить хочу с тобой.

Они вернулись в машину к семи часам, разморённые жарой и объятьями. Федя, смеясь, нахлобучил на Севу свою фуражку, чуть не растрепав привычные уложенные волосы. Такси осторожно ехало по ночному городу, не подскакивая на кочках. — Душа моя, — Сева таял каждый раз, когда Федя так его называл, — махнёшь мне из окна, как будешь дома? — Конечно, Феденька, — он совсем не хотел уходить, пусть бы даже пришлось ночевать в машине, зато с любимым. Ветер из открытых окон дул в лицо, освежая перед ночной разлукой. — И всё-таки я не хочу расставаться с тобой ни на день, — Сева, вздохнув, обнял Федю, вдыхая отчего-то цветочный аромат его волос, и только после тысячи взаимных признаний в любви, обещаний встретиться снова как можно скорее и поцелуев он открыл дверь машины и, несколько раз обернувшись перед тем, как зайти в подъезд, скрылся в доме как был, в Фединой фуражке.

И уже вливаются в дорогу Наши две тропы, Будет дней хороших очень много У моей судьбы.

Эдик больше любил принимать Веню у себя, чем бегать к нему после работы. Это было солиднее, да и можно было привести себя в лучший вид. Например, надеть не то, в чём удобнее стоять смену, а то, что красивее летит. Не переводить дыхание перед звонком в дверь. И точно знать, что сегодня вечером вам никто не помешает. Венины визиты становились для Эдика основным поводом навести хоть какой-то порядок. Снять слой вещей со стула и убрать в шкаф, раскиданные по столу кисти, испачканные тенями, помыть и оставить в ванной, застелить оставленную с утра кровать — разумеется, чтобы красиво скинуть с неё одеяло двумя часами позже. Дома можно слегка накраситься — только пройтись по скулам и вискам хайлайтером. Только для того, чтобы уже через два часа он был размазан по своим и чужим щекам. Только чтобы аккуратно взять двумя пальцами чужой подбородок, осторожно повернуть чужое лицо к свету и смотреть, как переливаются мелкие золотые блёстки. Только чтобы потом аккуратно проводить влажным ватным диском по чужим щекам и целовать чужие прикрытые глаза. Эдик отложил кисточку. Какое там чужое? Своё, всё своё, всё такое родное. В дверь позвонили. — Привет, — Эдик обнял Веню в коридоре, оставляя на лбу первый след от хайлайтера со своего виска. — Рад тебя снова видеть. — Веня мягко прижал его к себе. Каждое объятие с его любовью было для него маленьким праздником, маленькой перезагрузкой и маленьким головокружением одновременно. — Заходи, — он пропустил его в квартиру и запер входную дверь. — Опаздываете, Вениамин, на целых две минуты! — Извини, я летел, как мог. Просто ты не поверишь, кого я встретил на собственной кухне! — И кого же? — Закрыл окно. — Своего препода по английскому! — Ммм, — Эдик снял с него пиджак и повесил его на специально приготовленную для этого вешалку, — и что же он у вас делал? — Ну, — Веня развёл руками, — он спит с Юрой. — Тот самый препод, с которым у него были проблемы? — Тот самый! — Веня присел на край Эдиной кровати. — И, насколько я понял, эти самые проблемы и вылились в эти самые отношения! — Ну, значит, они оба умеют переводить свою ненависть в любовь. Менять минус на плюс. — Эдик подошёл вплотную. Веня встал и забегал глазами, не зная, куда их спрятать. — Вень, не отворачивайся. Говоришь, Юра с ним спит? — Ну, я застал их в одежде друг друга. — То есть, Юра там где-то с кем-то спит, — Эдик намотал Венин галстук на руку, — а я тебя должен оставить в одетом состоянии? — Делай со мной, что пожелаешь, — Веня положил ладони на Эдины плечи и, приподнявшись на носках, оставил на его губах первый, пока ещё лёгкий поцелуй. — Ты ж моё солнышко, — Эдик гладил Веню, лежащего на его плече, по щеке. — Самый лучший. Просто вот лучший. — Ну чего ты, — Веня, неизменно стесняющийся от похвалы, покраснел и опустил глаза, — я же ничего не делаю, просто лежу… — Тебе не надо ничего делать, чтобы быть моим солнышком. И я могу любить тебя вне зависимости от того, что ты делаешь. Не говоря уже о том, что ты прекрасно лежишь. Вот здесь, пожалуйста, лежи всю жизнь. — С удовольствием, — Веня поправил одеяло, удобнее устраиваясь на Эдином плече. — Сколько у нас ещё времени? — Ещё раз успеем, если ты об этом. — Да нет, я просто… Просто с тобой сколько не обнимайся, всегда мало. — Это нескончаемый ресурс, — Эдик начал покрывать Венины щёки мелкими поцелуями. — Я весь всегда к твоим услугам, любовь моя. Тем более, что Сева вернётся только часа через… — в входной двери завертелся ключ. — …через сейчас, кажется. — О, господи, — Веня, залившись краской аж до груди, уполз под одеяло. — Да ладно, чего ты, кто на тебя тут смотрит… Привет, — Эдик сидел на кровати, закрывшись одеялом лишь по пояс, подпирая щёку рукой, — Приве… Ой, гос-с-споди, я прошу прощения, — Сева остановился на пороге, прикрывая глаза рукой, — ухожу, — он развернулся, — а нет, я должен… — развернулся обратно и сделал шаг в сторону окна, — а хотя нет, я… — дёрнулся снова в сторону двери, но не ушёл. — А-а-а-а, извините, я… — Определись уже, — Эдик хихикнул. Сева, дойдя-таки до окна и всё так же прикрывая глаза левой рукой, правой загремел щеколдами старой оконной рамы. — Федь, — он высунулся из окна, — я сейчас вернусь, не уезжай! — Федя с земли показал большой палец. Сева, снова управляясь одной правой, загремел металлом шпингалетов. — Так ладно, это вы тут сами закроете, я побегу… Веня, рад тебя снова видеть. — Взаимно, — ответило одеяло. — Кепка шикарная! — крикнул Эдик ему уже в спину. Дверь в коридоре хлопнула. — Что с нами делает весна… — засмеялся Эдик ему вслед. Можешь вылезать, — откинул одеяло с Вени, — ой, какой ты милый, когда краснеешь! — он наклонился и громко поцеловал Веню в обе щёки, — А ты чего такой красный-то? — Ну, знаешь ли, я этого немного не ожидал. Я думал, вы договаривались. Сева, мне кажется, всё-таки не Юра. — Да нет, просто у Севы новая любовь. Никогда не знаешь, что там у них и что там они собираются делать. — Рискну предположить, он таксист? — Веня успел увидеть на Севе фуражку. — Ага. Я с ним не знаком пока, так что это единственное, что я могу о нём сказать. Хотя, будем честными, Сева через месяц нашего с тобой знакомства знал о тебе гораздо больше…

Мы делили радости и горе с той поры, Как встретились с тобой. Ты как островок в открытом море, Щедро мне подаренный судьбой.

— Как кrасиво, — Ричард стоял около окна, держа в руках чашку с чаем и любуясь закатом. — Да, очень, — Юра убрал его волнистую прядь за ухо. — Сколько смотрю, столько умираю. Красота внеземная. — Я пrо закат. — А я про тебя, — Юра обнял его, прижимаясь щекой к растрёпанным кудрям. Я тебе говорил, что ты очень софт? — Да, каzhется, говоrил. — Вери, вери софт. — Heeey, — Ричард поднял Юрины руки обратно к себе на талию, — не rаспускай rуки. — Да-да, — Юра поднял их, — извините, мистер Ричард, вы же тут не в моей водолазке гуляете. — Она очень warm. — И очень тебе идёт, — Юра прошёлся взглядом по границе бледной кожи бёдер и чёрной ткани. — Будет тебе чай-то пить. Времечко идёт, песок сыплется, часики тикают. Ты не в родной Англии, чтобы пить чай по часу. Три раза в день. — Я не из Англии. Я из Эстонии. — А вы реально чай по расписанию пьёте? — Эстония. Таллин. Социалистиchеская rеспублика. — Ну да, ну да, Лондон из зэ кэпитал оф Грейт Британ, знаем, проходили. А королева у вас избирается? — Yur-r-ra! — Ричард, смеясь, поставил чашку на стол. — Тебе, кстати, тоzhе оchень идёт, — он расправил воротник своей рубашки на Юре. — Тебе стоит chachshe носить подобное. One day я обязательно возьмусь за твой гаrдеrоб. — А может, лучше я сейчас за что-нибудь возьмусь? — Юра опустил руку на его бедро, заставляя его сесть на стол и приподнимая чёрную ткань. Задребезжал телефон. — Ну кого несёт в такие моменты?! — он прошагал через всю комнату и снял трубку. — Алло?! А, привет. У него? Надолго? О-о-о. Ну-ну. Спасибо. Завтра будешь? Хорошо, увидимся. Эдику привет и личное от меня спасибо. Давай, удачи. — Положил трубку. — Who was it? — Веня. Квартира до утра наша. Парень друга его друга… Парень друга его парня… Да, вроде так. В общем, долгая цепочка отношений и вот, мы с тобой можем остаться здесь на ночь. — Oh, that's wonderful. — Ричард, продолжая сидеть на столе, обнял Юру. — А завтra вместе встанем и поедем в universitet. Вы у меня завтra пеrвые. — Может, ты облегчишь жизнь нам, мы облегчим жизнь тебе, ты отменишь пару, и мы оба завтра никуда не пойдём? — Noway. Мы пrоснёмся вместе, вместе собеrёмся и пойдём. Or поедем, если хоchesh. Я не помню, когда последний rаз мы где-то ноchевали вместе… — Только в Питере. И ещё пару раз у тебя. — Ah, мне больshе нrавится здесь у вас. У тебя. У тебя такая атмосфеra… Беззаботности, неаккуrатноси, неrяshливости… Это и о тебе, да. А так вообchshe… У вас тут всё zhиво. А у меня chисто, пусто и холодно. И нет твоего… Твоего духа. Your vibes, не знаю, как это описать по-rусски. — Кажется, наши духи давно пора смешать. И, раз ты отказался сделать это на своей работе… — Yura, нам нельзя даzhе смотrеть дrуг на дrуга на моей rаботе. А sexual contact — это вообchshe статья. Ты zhe сам говоrил! — Можешь сказать, что это я до тебя домогался. — Aha, и статью полуchиsh ты. Думаеsh, это мне не стrashно? Noway, Yura, все наshи любвеобильности — за пrеделами унивеrситета. — Всё равно никто не запретит мне тобой там любоваться. — Same with me. А chто ты говоrил пrо отказ?.. — Раз ты отказался делать это на своей работе, то против этого стола ты ничего не имеешь? — Nothing, Yurochka, absolutely nothing, — белая фланель упала на пол.

◇◇◇

И ни сна и ни покоя, ни покоя Нету сердцу, нету сердцу моему! Что-то есть, что-то есть в тебе такое, А какое — не пойму!

Веня, нехотя вылезая из сна, рукой нашарил будильник на уже так хорошо знакомой чужой тумбочке. — Доброе утро, любовь моя, — Эдик поцеловал его в макушку. — Доброе, — Веня улыбнулся и открыл глаза. Притянул Эдика к себе ближе и чуть поднялся вверх, долго, глубоко и лениво целуя его. Эдик сквозь поцелуй погладил его по волосам. — Как же с тобой хорошо, — оторвавшись, он прижался своим лбом к его лбу, снова закрывая глаза. — Эдя, солнышко моё, родной мой, — Веня потёрся своим носом о его нос. Времени было немного, выражать чувства надо было оперативно, — я бы всю жизнь хотел провести в твоих объятиях. Я люблю тебя, — он снова поцеловал его, на этот раз коротко и через улыбку. — И я люблю тебя, сырочек мой. Вставать, разумеется, не хотелось. В принципе ничего не хотелось, кроме как гладить чужую тёплую со сна спину, слушать чужое дыхание и зарываться пальцами в растрёпанные волосы, что Эдик успешно делал. Веня же в свою очередь обнимал его за талию, прижимаясь щекой куда-то к шее, стараясь максимально растянуть каждую секунду. — Тебе к какой? — К первой, — Веня поцеловал его в плечо. — А ты работаешь сегодня? — Не-а. Мы можем полежать ещё чуть-чуть, или… — Эдик приподнялся и посмотрел на часы. — Ох, не-е-ет, — разочарованно протянул, ложась обратно, — уже не можем, иначе ты опоздаешь. Так что, — он погладил Веню по щеке, к которой тут же прижался губами, — не имею права тебя больше задерживать. — Веня с нечленораздельным разочарованным звуком расцепил руки. Эдик стоял у плиты в какой-то из своих старых растянутых футболок и следил за яичницей, попутно выключая начинающий свистеть чайник, когда Веня (тоже в старой Эдиной футболке, которая, в силу разницы в росте, была ему неимоверно длинна и делала его визуально ещё ниже) вышел из ванной. Он обнял Рудко сзади, кладя голову ему на плечо и целуя куда-то в скулу. Эдик отложил вилку, которую держал, и погладил Венины руки. — Мне так не хватает этого каждое-каждое утро, — он прикрыл глаза. — Даже когда ты забегаешь ко мне перед универом, чтобы поцеловаться. — Веня правда иногда заезжал с утра. Ему было не по дороге и приходилось делать крюк с пересадкой, но это были мелочи по сравнению с теми пятнадцатью минутами, которые можно было провести в подсобке, прижимая к себе обрадованного неожиданным визитом Эдика и целуя его в раскрасневшиеся от радости щёки. — Сейчас я весь в твоём распоряжении. Как и всегда. Эдик развернулся в Вениных объятиях, обхватывая его руками и (какой уже раз за сегодняшнее утро?) утягивая в долгий поцелуй. — Садись, завтракать будем. — Так, я вроде ничего не оставил… — они стояли в прихожей. — А тетради твои с тобой? — Да, я не выкладывал их на всяких случай, — Веня копался в кожаной сумке через плечо, — случай как раз и произошёл. — А расчёска? — Тоже здесь. — А… — Всё на месте. Ты ищешь предлог, чтобы меня задержать? — Веня, улыбаясь, обнял Эдика за плечи. — Угу, — тот, в свою очередь, положил голову ему на плечо, тоже обнимая. — А я ищу предлог, чтобы задержаться, — Веня погладил Рудко по волосам, другой рукой прижимая к себе ближе. — Прости, Юра собирался сегодня вечером быть дома, так что я не могу позвать тебя к себе, хотя очень сильно хочу. — А Сева не уедет второй раз, да и не должен, так что я тоже не могу позвать тебя, — Эдик звучал так грустно, как будто они расставались на год. — Так слушай, — Веня чуть отодвинулся, глядя на Эдю глазами, в которых горела новая, такая простая и важная мысль, — может, мы сходим куда-нибудь? Мы целыми днями дома, то тут, то там… Если мы не можем быть ни у тебя, ни у меня, почему бы нам не сбежать куда-нибудь в третье место? — Конечно! — Эдик просиял. — Прости, — слегка покраснел, — я должен был это предложить. Это же так просто, а я всё со своими тет-а-тетами… — Даже не думай извиняться, — Веня, гладя его по плечам, оставил быстрый поцелуй на его губах, — в тет-а-тетах, смею заметить, ничего плохого нет. Это неотъемлемая часть любви, мы живые люди, у нас есть потребности. И мы вправе удовлетворять их столько, сколько нам захочется. А что до свиданий, то мы давно никуда не ходили, я должен был сам об этом подумать. — Короче, мы оба хороши. А куда ты хочешь пойти? — Я хочу позвать тебя в кафе. У нас сто лет не было стандартных стереотипных свиданий. Я бы предложил ещё и кино, но… Но там надо смотреть на экран, а я хочу смотреть только на тебя. — Вень, — Эдик зарделся, — ну как вот ты всегда так говоришь… Конечно, давай сегодня вечером пойдём в кафе. В то… — В то самое, ваше с Севой любимое. Я помню. — Ты чудо, — Эдик звонко поцеловал его в щёку. — Я зайду за тобой в пять, хорошо? — Прекрасно. Ты не будешь усталым после пар? — Я отдохну, глядя в твои глаза. — Эдик, не найдя в ответ ничего более красивого, просто крепко обнял его. — Тогда сегодня в пять я дожидаюсь тебя, и мы идём в кафе? — Да, именно. Я полетел? — Давай, солнце моё, — Эдик в последний раз поцеловал его, стараясь вложить в этот поцелуй всю свою любовь, — до вечера. Люблю тебя. — И я тебя, — ответил Веня уже с лестницы.

Пусть морозы, дожди и зной, Мне не надо судьбы иной, Лишь бы день начинался и кончался тобой!

Юра ненавидел звон будильника. Этим утром в комплекте с ним шли чужие волосы под губами и чужая талия под своей рукой, но дребезжание всё равно с силой долбануло по расслабленным во сне нервам. — Ну выключись ты, ну пожалуйста, — Юра вслепую стучал по тумбочке, не попадая рукой по кнопке выключения. Чужая рука прекратила звон и поймала его пальцы. — Добrое утro. — Морнинг, — Юра наугад (и в этот раз удачно!) ткнулся в губы. — Спим дальше, я забыл его вчера выключить. — Еshchë chего. Вставай. И меня из-под себя выпусти, поzhалуйста. — Ты не отменишь пару? — Юра даже разлепил заспанные глаза от удивления. — No. — Ты встанешь и поедешь в универ сейчас, серьёзно? — Yes. — Хочешь сказать, ты выспался? — No. Вот если бы кое-кто не падал в chетыre утra с кrовати… — Обычное дело, — отмахнулся Юра, отворачиваясь. — Скажи спасибо, что тебя не спихнул. — Spasibo. — Ричард встал, потягиваясь. — У нас chас на сбоrы. — М-м-м, — Юра завернулся обратно в одеяло, — зачем тебе какие-то сборы? Ты и так прекрасно выглядишь. Неужели тебе так хочется работать? — Believe me, я ниchего не имею пrотив того, чтобы пrолеzhать весь день в твоих объятиях. Но rабота есть rабота. А у тебя, меzhду пrоchим, заchёт меньше чем cherez две недели. — Я сдам его в устной форме. — Noway, — Рич сдёрнул с него одеяло. — Mozhno я возьму какую-нибудь твою футболку? Заchёт совсем скоrо, а ты до сих поr думаеsh, chто condition — это кондиционеr. — Зато прекрасно знаю, что такое хардер, дипер и фастер. Бери, конечно. Ричард фыркнул, пряча краснеющие щёки в шкафу. Юрина полка была вся, абсолютно вся чёрная. Он вынул одну из футболок и надел — разница в росте делала своё дело, она была ему почти как платье. — Выглядишь обворожабельно, — Юра улыбался, сидя на кровати. — Меrси. Я попrобую пrиготовить chто-нибудь нам на завтrак. Где у вас тут chто? — Понятия не имею, — Юра спустил ноги с кровати, — я обычно здесь не завтракаю. — А где ты завтrакаеsh? — Рич подошёл к нему, потрепал рукой по спутанным со сна волосам. — Нигде. Я вообще не завтракаю. — То-то ты такой тоshchий. — Ну извините, какой есть. — Я не говоrил, что мне не нrавится. — Рич, — Юра обнял его за бёдра, прижимаясь щекой к тёплому животу, — давай останемся и поспим ещё часика два? — Спать, Yurochka, надо ноchью. — Спать ночью, когда ты лежишь рядом — это преступление! — Нет, Yur, нам надо поrатопиться. — Чего? — Юра поднял голову вверх. — Поrатопиться. — Не, ну если ты настолько не хочешь работать… — Chirt! По-то-ro-пить-ся. Пrоshу пrоshchения. Hey, — он снял Юрины руки со своей талии и наклонился к его лицу, — if you want, мы моzhем пrовести веcher вместе. Сходим куда-нибудь, ну, в caffeé? — Ты предложил, значит, ты платишь! — Юра быстро поцеловал его и унёсся в ванную. — Еsh, — Ричард поставил перед Юрой дымящуюся тарелку. — Это овсянка? — Юра поморщился. — Yep. После неё моzhно не есть оchень долгое вrемя, и она оchень полезная. — Я ем её только потому, что люблю тебя. Оцени это. — Это оchень великодуshno. Esh. — Ричард ушёл в комнату, судя по звукам, копался в своём портфеле. Вернулся в кухню, подошёл к Юре сзади. — Еsh, а у меня пока есть ответственная mission. — Э-э-эй, — Юра почувствовал расчёску в своих волосах, — мы так не договаривались! — Сиди rовно, Yur, не веrтись, — Ричард раскладывал прядки на голове. — Ты и так кrасивый, а тепеr будеsh вообshche the most красивый, — он чмокнул Юру в макушку и тоже сел есть. — Мосты какие-то выдумал себе, цирюльник… Приятного аппетита. А каша вкусная, кстати. — You're welcome. — Если chестно, я не хоchу ехать на автобусе, — они шли на остановку. Было холодное майское утро, одно из тех, которые заставляют вас с утра одеться теплее, а потом неизменно вырастают в жаркий день. Пахло утренней свежестью, мокрой травой и простым студенческим желанием спать, а не ехать на пары к восьми-тридцати. — Там дуshно и тесно. — Ну прости, я ещё не звезда экрана и не заработал на Волгу, — Юра наступал в ночные лужи. — Не бrызгай, please. — Не надевай белые брюки в такую погоду. — Ты не в настrоении? — Не, всё хорошо. Просто я тоже не хочу лезть в забитый автобус, но до универа далековато. — И в chëm пrоблема? Поймаем себе taxi. — Но дорого же! — Я заплаchу. — Ах, ну если господа состоятельные кроты могут себе позволить такую роскошь… — Господа who? — Ричард выставил правую руку, тормозя так кстати подъезжающую машину. — Забудь. Мама, я стал содержанкой… — Машина остановилась. С переднего сидения улыбнулся уже имеющийся один пассажир. — У них, кажется, уже занято. Никогда не видел, чтобы в такси возили одновременно нескольких… — Здрасте, — водительское стекло опустилось. Показался локоть в кожаной куртке, — Ехать, как говорится, надо?

Ты кто, любовь: победа, поражение? Инстинкт, порок, святое откровение? Кухонный чад иль струн нежнейших звон? Ответит тот, кто был хоть раз влюблён, Что с юных лет И до седин Любовь, любовь — Наш господин.

Ричард молча сел на место за водителем, пока Юра безуспешно пытался отыскать в карманах хоть парочку смятых купюр. В салоне такси пахло чем-то знакомым Юре. Он вдохнул и понял — журналами. Журналы были и в библиотеке, и в кабинете английского, и почему-то иногда даже у Вени. И ещё несколько — между таксистом и пассажиром. А они всё сидят и на пару с Ричем молчат… Прилипли, что ли, к креслу? — Куда едем? — таксист обернулся к Юре. — Университет кино и телевидения. — Студенты, значит? — Соchту за комплимент, — отозвался Рич. — А как это вы так одних пассажиров к другим подсаживаете? — Ну, кресел же всем хватает — и вам, и Севе. Автомобиль не шкаф, паровоз не лента… — А откуда вы знаете его имя? — Юра с энтузиазмом прервал таксиста, чуть не привстав с места. В его голове, как это обычно и происходит, уже закрутились всевозможные теории вокруг попутчиков, — И мне сдаётся, шкаф на колёсах — всё тот же автомобиль! Сева, как назвал его таксист, явно недовольно вздохнул и сделал музыку громче, всем видом намекая, что привык к тишине. — Yura, помолchи. А то я наchну rугаться из-за своих уzhе испоrchенных брюк. — А что с ними не так? — таксист окинул Ричарда взглядом, — Всего-то? Подумаешь, грязь не сало, потёр — и отстала! — Грязь chto?.. — Не сало, говорят же тебе. Ототрётся, не переживай так. И не ругайся. Юра замолчал, и после этого уже никто не прерывал музыку — все молча дослушивали до конца. — Oh, I love «ABBA»! — восхищённо выдохнул Рич. — Проснулся наконец, — фыркнул Юра. — Это моя любимая группа, — неразговорчивый ранее, сейчас Сева заулыбался. — Федя, спасибо, что запомнил и поставил. — Нам песня строить и жить помогает… — Не всем! — Yurrra, веchно ты sпоришь! — Только попробуй ещё раз заставить меня переводить тексты Аббы! Вот принесу кассету «Комбинации» и буду слушать «Американ бой» все пары напролёт! — Ты и без того дуrаchиshься. А «American boy» больshе двух chасов подrяд ты сам ne выдеrzhишь. Юра попытался закатить глаза, но вышло так, что Рич на миг подумал, что тот сейчас упадёт в обморок — в машине было невыносимо жарко, а Юра, честно говоря, плохо умел выражать лицом безразличие. — Zhаra, — Ричард вздохнул и облокотился на дверь. — Я так и знал, что ты прилип к креслу! Рич повертел ручку стеклоподъёмника, но окно и не думало открываться. Вместо этого Федя снова обернулся: — Была одна история… Ехал со мной один странный пассажир и просил не открывать окон. И всё казалось ему, что они недостаточно закрыты. Крутил он ручку, крутил… — И доkrutился. Федя что-то нажал, и под потолком, шумя, заработал небольшой запылённый вентилятор, в ответ которому Юра не сдержал смешка. — Пффф, — он подул на Рича, набрал побольше воздуха и снова подул, — пффффф! Я всё равно дую лучше этого недовертолёта. — But ниchего из этого не zamенит сдelannой on time homework. — Я бы не успел!.. И Веня, кстати, тоже бы не успел. — А не тот ли это Веня… — начал Сева, но осекся. — Думаю, — Федя засмеялся ему, — мир не настолько уж тесен, чтобы все всех знали. Юра дёрнул Ричарда за рукав, напоминая, что домашку в машине не выполнишь. — Keep calm, Yura, я vsё ravно не буdу вас sprashивать, — он положил голову ему на плечо, дотронувшись до запястья. Юра испуганно дёрнулся, но прикрыл глаза и мысленно успокоил себя тем, что может довериться Ричу. — Yurrra, ты тольko не zasни. За povorotom оstановите? — Остановлю. А до университета же ещё целый квартал? Может, вас до ворот подбросить? Юра помотал головой и переглянулся с Ричардом. — Net, луchше somewhere here. Thanks. Федя ещё не притормозил, а Юра уже открыл дверь и полез наружу. Поправив низ куртки, он подал Ричарду руку. — Пойдём? Федя проводил их взглядом: пройдя мимо грязно-жёлтых домов по лужам, они нехотя расцепили руки. Юра побежал к нескольким студентам, уронив по дороге несколько раз портфель, а Рич свернул к главному входу. — Мы же увидимся вечером, да? — Сева накрыл Федину ладонь своей и наклонился к нему за поцелуем. — Конечно, душа моя. Можем зайти в кафе, если хочешь. — Всё-то ты помнишь, Феденька! И про «Аббу», и про кафе… — Я никогда не забуду ни одного твоего слова, дорогой мой. К тому же, я давно хотел провести вечер с тобой не в этом кожаном салоне, а там, где мы отдохнём, — сейчас Сева отдал бы всё за отмену хоть на день и смены в такси, и занятий в консерватории. — Нам рассказывали, что «ресторан» с французского переводится как «место для восстановления сил». — Говорю же, что тебе нужен отдых! — Федя приобнял Севу настолько, насколько это было возможно за рулём, и зажмурился от его поцелуев. — Тебя к консерватории? — Нет, — они снова поехали, — сейчас домой. У меня сегодня третья и четвёртая. Ничего, к счастью, серьёзного — инструментоведение и дирижирование. — Звучит очень серьёзно, знаешь ли. Так ко скольким и куда за тобой заехать? — Домой. Можешь просто зайти, если не хочешь эксплуатировать рабочий транспорт. — Да ну, чего ты, — Федя опустил фуражку пониже на глаза, закрываясь от утреннего солнца, лупившего в глаза, — парень на машине, это же так престижно. Как в том анекдоте про грузина, который «что было, то и купил». — Феденька, — они остановились на светофоре, и ничто не мешало Севе взять Федино лицо в ладони, — какая мне разница, на чём ты? Машина, электричка, или дирижабль — я этого, если честно, даже не замечаю. Просто приходи, пожалуйста. Заходи за мной в пять, ладно? — Хорошо, душа моя, — Федя коротко поцеловал его, снова приводя машину в движение. — И всё-таки я заеду, если ты не против. Я без своей «Ласточки» себя чувствую как-то… Несолидно. Машина не галстук — на шею не привяжешь. — Как хочешь, — Сева улыбался, держа Федю за руку и глядя то на него, то в окно, на спешащих пассажиров. — А интересные попутчики попались, скажи? — Да, шебутные. Странные, хотели, вроде, в универ, а вышли за квартал до… — Может, они не хотят, чтобы их видели вместе, — Сева грустно вздохнул. — Жалко, что иногда любовь приходится прятать. — Ты думаешь?.. — Конечно. На лицах написано. — По крайней мере хорошо, что они не прячут её друг от друга, — они въехали в Севин двор. — Как и мы, — не будучи обязанным держать руль остановленной машины, Горький притянул Севу к себе за талию и поцеловал. Сева в ответ гладил Федины щёки большими пальцами. — Я побегу? Мне надо успеть ещё дописать кое-что до пар… — Конечно, соловушка. Спасибо тебе за чудесную ночь. Значит, сегодня, на этом же месте, в пять? — Да. Я оставлю подъездную дверь на резинке, если я буду опаздывать — можешь подняться и позвонить в дверь. — Сорок третья квартира, я помню. — Всё ты помнишь, — Сева снова поцеловал его, обнимая за плечи. — До вечера? — До вечера, душа моя. Сева закрыл входную дверь как можно тише — было одиннадцать утра, обычно в такое время в свои выходные Эдик ещё спал. Оставив свою учебную сумку — он так и уехал с ней вчера — в коридоре, помыв руки, направился на кухню с целью поставить чайник. За кухонным столом с чуть ли не победной улыбкой сидел Эдик. Перед ним на столе стояла открытая, но непочатая бутылка вина. — Ну привет, герой-любовник, — грациозным щелчком пальца он сбил пробку с горлышка. Та откатилась по полу. — Рассказывай. — Чего тебе рассказывать? — Сева наливал воды в чайник. — Чуть позже ты мне расскажешь, зачем тебе чайник, когда есть вино. Ты впервые ночевал со своим парнем, Сев, рас-ска-зы-вай! — Ну, — Сева развёл руками, — у нас ничего не было. Мы пообнимались и легли спать, — Эдик осел на глазах. — Чего? — Он звучал, как разочарованный огорчённый ребёнок, — а что его в тебе не устроило? — поднял пробку с пола. — Всё устроило, просто я не захотел. Я сказал ему, что для этого ещё рано, он сказал, что это не главное, и всё, мы просто провели вечер вместе. Залезали на крышу, на звёзды смотрели. И обнимались всю ночь. — Ох, — Эдик встал из-за стола, поднял с пола пробку, — Это так романтёжно. Очень мило с его стороны. И очень продумёжно с твоей. Будем считать, что проверку он прошёл, — заткнул бутылку обратно. — Пахнет уважением, а значит, настоящей любовью. — Ну, если Вы, Товарищ Инспектор, так считаете, то пусть это будет она. Не убирай! — Сева проводил взглядом исчезающую в шкафу бутылку. — Сдашь всю сессию, тогда начнём. Ты к какой сегодня? — Я к третьей, на две. А вечером Федя заедет, и мы пойдём куда-нибудь. Познакомлю вас, наверное. — Ой, это будет очень мило. Но я тоже вечером ухожу, мы тоже хотим сходить куда-нибудь. Если успею, познакомлюсь с удовольствием. — Вы, кстати, как тут? — Мы… — Эдик сел на подоконник, грустно улыбаясь. — Мы давно не спали вместе. Не в смысле тет-а-тетов, а именно… Спать в обнимку, просыпаться, держась за руки, вот это всё. — Извини, я помешал вчера? — Нет, ты был как раз вовремя. — И не смог увидеть Веню. — Да, он ужасно стеснёжный. Совру, если скажу, что это не то, что я в нём обожаю до звёздочек в глазах. — Вы такие милые, это ужас просто. Извини, я побегу? Мне там ещё что-то доучить надо… — Да, да, конечно. — Сева ушёл в комнату, перебирать бесконечные стопки нот и тетрадей. Эдик остался сидеть на подоконнике, грустно и влюблёжно улыбаясь куда-то внутрь себя.

◇◇◇

Тот, кто бывал хоть раз влюблён, Знает один простой закон — Знает, как медлят пять минут В час, когда встречи ждут.

В квартире Севы и Эдика сборы на свидания в принципе всегда превращались в ритуал, в котором так или иначе участвовали оба, а в дни, когда свидания были одновременно у обоих, действовало особое негласное расписание. Если один отсутствует, то второй — сегодня это был Эдик — моет голову в отсутствие первого, чтобы этому самому первому предоставить ванную, когда он вернётся. Вообще всё, связанное с использованием того, что в квартире в одном экземпляре, должно было выполняться оперативно. Поэтому, когда Сева прибежал домой, Эдик уже сидел перед подоконником на фоне вешалки с готовой одеждой — в этот раз его выбор пал на ярко-красную рубашку и белый клёш. — Привет, — он не отрывался от проведения ровной чёрной линии по росту ресниц, — ванна в твоём распоряжении, утюг тоже. И тушь уже тоже. — Мерси, — Сева умчался в ванную. — Слушай, — высунулся из двери, — я возьму твой бальзам? Мой кончился неделю назад, я всё никак не соберусь новый купить. — Да, конечно, — Эдик сравнивал в зеркале две совершенно одинаковые линии под разными глазами. Пригодилась-таки в жизни геометрия, — бери, вернёшь с процентами, я всё рассчитаю! — Обязательно, — засмеялся Сева из-за уже закрытой двери. — В чём пойдёшь? — Эдик сидел на кровати с пилочкой, поджав ноги под себя. — Да не знаю, наверное, прямо так. — Сева кивнул в сторону вешалки с одеждой, в которой пришёл с пар. На его лице, кстати сказать, была тканевая маска, одному Эдику известно где и за какие деньги купленная. — Федя всё равно меня чаще всего так видит, зачем я буду наряжаться? Первое впечатление я уже всё равно не произведу. — Севусь! — Эдик сделал удивлённое лицо. У Севы, испуганного его серьёзной интонацией, даже маска слегка сползла с лица, — кто научил тебя этой угнетающей неправде? — он разгладил маску на Севином лице пальцами, — Если Федя каждый раз видит тебя-принцессу, это не значит, что он не должен увидеть тебя-королеву! Смотри, в чём он обычно ходит? — Ну, — Сева усмехнулся, — он обычно не ходит, он обычно ездит. — Смешно. А у нас осталось меньше часа. Ну так? — Ну, коричневая кожаная куртка, фуражка тоже коричневая… — Так, хорошо, — Эдик открыл шкаф, глядя на Севину полку. Честно сказать, отличить их полки друг от друга было тяжеловато — обе были очень яркие и пёстрые. Севина отличалась разве что более плотными тканями и бóльшим количеством «повседневных» цветов. — Тогда тебе лучше надеть жёлтый, он очень тебе идёт, и вы будете сочетаться. Всё, моя миссия окончена, дальше выбирай сам! Севино внимание привлёк жёлтый короткий пиджак — остался с какого-то концерта. Выступать в нём повторно не будешь, на каждый день — слишком ярко, а вот для такого случая — самый раз. — Ну, как я выгляжу? — он, уже без маски, стоял перед зеркалом в ещё мятом жёлтом пиджаке, чёрной футболке и тёмных джинсах. — Прекрасно. Накраситься не хочешь? У меня есть подходящие тени, как раз такие же жёлтые. — Нет, ты знаешь, — Сева взялся за утюг, — я крашусь только на сцену. — Как хочешь, — Эдик отправился в ванную (зачем-то в середине дня!) чистить зубы.

Из-за тебя тепло, тепло среди зимы, Из-за тебя светло, светло во время тьмы, Теперь вся жизнь моя — желания твои, И всё из-за тебя, из-за твоей любви.

Веня, лавируя между лужами, подходил к дому Эдика, держа в руке букет лилий. Напевал при этом очень подходящую песню про то, «как проходит быстро вечер, и как долго длится день». Дни, в конце которых стояла встреча с Рудко, всегда тянулись отчаянно долго. И даже этот, в котором было и утреннее счастье, и такой же счастливый (хоть и очень сонный) Юра, и дождь, под которым оба промокли до костей (а Юра наконец-то помыл голову), — даже он мог бы идти чуть быстрее. Но пары кончились, волосы были высушены и уложены, цветы куплены — и оставалось только добежать до заветного подъезда, который, конечно, оставлен открытым специально для него. И вечер обещает быть идеаль… Нет, только не новые брюки! Мимо, прямо напротив подъезда, как раз по свежей луже, проехала машина, превращая лужу в фонтан. Нет, брюки остались в чистоте и сохранности — Веня успел отскочить. Машина встала на парковку, и мотор затих. — Извиняюсь, — из машины вышел водитель, — не забрызгал? — Нет, всё порядке, не переживайте, — Веня открыл дверь в подъезд. — Подождите, мне за вами, — весёлый водитель, дождавшись щелчка и вспышки фар, пошёл за ним. — Я извиняюсь, это, конечно, не моё дело, но вы, я вижу, к девушке идёте? — Ну, — усмехнулся Веня, — вроде того. А вы? — Я тоже, вроде того. Если б девушки вдруг стали звездами прекрасными, над горами б заблистали вечерами ясными, мы б тогда не испугались трудностей технических, на свиданья б добирались в кораблях космических, — напел он потихоньку. Веня усмехнулся. Они поднимались по лестнице. — Цветы у вас красивые. Вам какой этаж? — Пятый. — И мне! Надо было тоже цветов купить, я как-то не подумал… — Ну, вы же не в последний раз видитесь. — Это точно! А цветы не квартиры — не только государство дарит. — Смелое заявление, — снова усмехнулся Веня. Они остановились на лестничной площадке.  — Вам в какую квартиру? — В сорок третью. — Так, — Веня прищурился. — Мы с вами в интересной ситуации. Мне в ту же. — Его собеседник поднял брови. — Вам в сорок третью к девушке? Вы ничего не путаете? — Нет, мне точно сюда. Может, это вы ошиблись? Дома — не глаза, перепутаешь — не заметишь. — Нет, я сюда вот уже год хожу. — К девушке? — Вроде того! Может, это вы дом перепутали? — Да как? — в том, как его собеседник всплеснул руками, выдавался импульсивный кавказский темперамент. — Я сюда сто раз ездил. И окна квартиры этой во двор выходят, третье слева из спальни, а четвёртое из кухни! — Но не может же нам обоим быть в одну квартиру, — расходился Веня, — да ещё и к девушке! — Может быть, нам к разным! Вот вашу как зовут? — А вашу? — Я первый спросил! — А вы первый ответите! — Ну уж нет! Так как её зовут? — повисла тишина. — Эдик. Мою девушку зовут Эдик, — Веня улыбнулся абсурдности ситуации. Собеседник поднял на него глаза, помолчал пару мгновений и расхохотался. — Я вас поздравляю, конфликт исчерпан. Мою зовут Сева. — А-а-а, — Веня засмеялся тоже. — А такая была интрига, такие тайны мадридского двора! — Так вы Веня? — Да, а вы… Я знаю о вас только то, что вы таксист. — Я Фёдор. Можно Федя, просто Федя. Рад познакомиться, — он потянул Вене свою огромную ладонь. — Смешно вышло, вы извините, я могу вспылить иногда. — Да я сам чуть не вспылил. Ну что, к девушкам? — Ага, — Федя зажал кнопку дверного звонка. Эдик перед выходом поправлял последние пряди в чёлке у зеркала в коридоре, когда Сева, полностью одетый, с уже высушенными и уложенными на бок волосами вышел из комнаты. — Как тебе? Всё хорошо? — Повернись, — Эдик окинул его взглядом, как манекен, — да, ты сияешь. Но ты кое-что забыл! — Что? — Сева выглядел, на самом деле, взволнованно. Обычно они встречались с Федей после его пар, такое свидание казалось необычным и волнующим случаем. — Ты забыл свою корону, дорогуша, — Эдик поднял руки, как будто надевал эту самую корону на Севину голову. — Ты прекрасно выглядишь, не волнуйся. Самое главное, что у тебя горят глаза — а они у тебя горят. Поверь мне, это самое красивое, что только может быть в человеке. — Ты прав, — Сева улыбнулся. — Ты уже уходишь? — Да, не хочу заставлять Веню ждать. До веч… До ночи? — Да, — ответил Сева уже из комнаты, — наверное, до ночи. В дверь позвонили. — Привет, — Эдик прямо через порог крепко обнял Веню. — А я-то хотел спуститься, чтобы ты не ждал… — Привет, даже не думай переживать из-за этого, — Веня чмокнул Эдю в щёку, — это тебе. — Ой, ну что ты, — Эдя взял в руки большой букет лилий, — не стоило. Я не один, — прошептал одними губами. — Здрасте, — в дверном проёме появился второй человек, повыше и пошире Вени, в кожаной куртке, — я тут это… — Здрасте, — Эдя окинул его оценивающим взглядом с головы до ног и обратно, — а вы к кому? — Это ко мне, — из комнаты вылетел Сева. — Привет, соловушка, — незнакомец обнял его за талию. — Привет. Эдя, Веня — рад тебя видеть, кстати — прошу знакомиться, это Федя, моя половина. Федя, это Эдик — мой друг — и Веня — его половина. — Приятно, как грицца, познакомиться, — Федя приподнял фуражку в знак приветствия. — Взаимно, — Эдин взгляд сменился с оценивающего на приветливый. — Звёздочка моя, — Федя смотрел на Севу, сияющего в свете коридорной лампы, — ты выглядишь потрясающе! Ты и жёлтый цвет — это… Это буквально одно целое! От тебя просто глаз не оторвать, — Эдик улыбнулся, уходя в комнату, чтобы достать вазу для цветов, — а глаза не вишня — не сорвёшь, не заморозишь. — Веня из вежливости проследовал за Эдей. — Я бы очень хотел тебя поцеловать, — прошептал Эдик ему в комнате, прижимая его к себе и перебирая руками прядки уложенных волос у шеи, — но у меня накрашены губы. — Не надо, не размазывай, — в коридоре как раз что-то чмокнуло. — Мы всегда успеем поцеловаться. Ты накрасил губы перед походом в кафе? Всё равно же стирать придётся. — Да, но по дороге я смогу радовать тебя своей красотой. — Ты всегда радуешь меня ею, — Веня, которому не приходилось ограничивать свою поцелуемость по подобным причинам, целовал Эдины щёки, — и когда накрашен, и когда нет, и дома, и на улице, и в кафе… — В кафе? — спросил Сева из коридора. — Вы идёте в кафе, в то, наше? — Да, в «Лиру», — Эдик, уже за руку с Веней, вышел из комнаты. — Подожди, мы обсуждали наши планы на вечер весь день, — Веня с Федей с улыбками переглянулись, — и ты хочешь сказать, вы тоже идёте туда? — Именно! Мы, как всегда, обсудили всё, кроме этого. Так что, если никто не против, это будет что-то вроде двойного свидания. — Я не против, — Эдик был явно рад такой мысли. — Я только за, — неконфликтный Веня почти всегда был за. Тем более, новый знакомый явно обещал быть интересным человеком. Компания складывалась прекрасная. — Я тоже, душа моя! — Федя улыбнулся во все тридцать два. — Хороших людей много не бывает. Пойдёмте все вместе! Заодно все и познакомимся, — они вышли из квартиры. — Мы пойдём, или нас подвезти? — Давайте пешком, — Сева запирал дверь. — В такую погоду грех дома сидеть. Солнце, черёмуха — самое время гулять. — Да, — Веня, и так державший Эдика за руку, взялся за неё ещё крепче, чем по обыкновению вызвал улыбку и лёгкий, почти незаметный румянец.

И завидуют звёзды, Нам завидуют звёзды. По небу плыть, роняя свет, Им суждено сто тысяч лет, И погасить не могут их Ни дождь, ни вьюга. Пусть не дано тебе и мне Сто тысяч лет мерцать во мгле, Зато дано нам на земле Любить друг друга.

Ричард сидел на покачивающихся длинных качелях, которые благодаря кустам не были видны со стороны университета. Сзади послышались чьи-то шаги, но он и виду не подал, что они слышны. Шаги приблизились и стихли, и Юра обнял его со спины. — Oh, — Рич, покраснев, выдохнул. — Mnе тут нravится. Yura, what about you? — Ну, на этом месте мы видимся уже несколько месяцев. Видеть здесь пустые качели слишком непривычно, и таким это место мне не понравится. А сейчас — вполне, — он поцеловал Ричарда в макушку. — Мы моzhem dойти do caffeé? — А как иначе? Не поедем же, — Юра послушно подставился под руки Ричарда и расчёску, ложась на его колени. — Yura, tы kotik. — Вот ещё, — тот нахмурился, — я даже не мурлычу. — Ты vrednый kotik, вot. Юра выкарабкался из-под расчёски и встал с качелей. Рич подошёл к нему и, взяв за руку, простоял так последние несколько секунд. — Let's go, — руки расцепились, и Юра завёл разговор о студенческой стенгазете и о том, что редактор у них совершенно неправильный.

Пусть над нами словно ласточка Удача промелькнёт, И кому то счастье встретится, А кого то обойдёт. Отзовётся на печаль она, Откликнется на смех, Эта светлая мелодия, Эта музыка для всех.

Зайдя в, к счастью, полупустое кафе, Юра стал искать глазами самый незаметный столик. — Мы chto, ot kого-то skrыvaemsя? — Ну а вдруг? — Yura, listen to me, please. Мы vsem эtим люdям ниchego ne гovorим. Don't worry, Yura, — Рич усадил его за столик с видом на пруд. — Look! — в пруду плавали утки. «Нет, блин, чеснок», — подумалось Юре. — Yura, Yurrra, эto же utki! — Рич почти смеялся. Если бы Юра знал, что он приходит в восторг от вида уток, то давно бы уже поселил их в собственной ванной. Ну, а что, тоже пруд. Декоративный. Интересно, что бы сказал Веня? — Рич, — Юра взял его за руку под столом, — я никогда бы не подумал, что буду сидеть с тобой в кафе. В одном кафе за одним столиком, под которым держу твою руку. — And it's wonderful, isn't it? — Йес. Но я всё ещё не всем доволен. Ричард вопросительно поднял бровь и наклонился к Юре, готовый слушать дальше. Он взял Рича за обе руки и мягко — совсем непохоже на обычного Юру —поцеловал. — Yura! — Ричард растерялся, не зная, что и ответить. — Вот, теперь доволен. Я закажу кофе, а ты? — А я даzhe ne somnevalся в том, chto имenno ты заkаzheshь. Дверь кафе открылась, и Рич спиной почувствовал прохладный воздух. — Ой, — Юра взял со стола меню и подставил к лицу, будто читает. — Ты chего? — Сам посмотри. Веня. И не один, — Юра прищурился и вгляделся в компанию, — с ним его парень. Так, а вот здесь уже я не распутаю. Оставшиеся люди выглядят подозрительно знакомыми! — Yura, ты как будто собираеshься списывать. Твои привычки вездесуshchи, — Юра поставил меню на стол, стараясь закрыться им. — My god, Yura, это же твои друзья! Тем временем Веня, Эдик и двое с ними сели за стол напротив. С Ричардом и Юрой их разделяли только случайный взгляд в сторону и семь-восемь шагов по цветной плитке. Рич не выдержал и взглянул в их сторону, заинтересованный Юриными словами. — Oh, — он чуть не хлопнул себя по лбу, — это zhe nashи попутchиkи! — Даже не думай их позвать! Я сгорю со стыда, наверное. — Why? Chто стыдного ты видиshь здесь? Не меня ли ты стыдиshься? Я, поzhалуй, возьму только chай… — Нет, конечно, дело не в тебе, о чём ты. Просто как-то… — Пrосто ты не хочеshь, chтобы тебя видели влюблённым, потому chто ты пrивык к своему обrазу, а это в него не вписывается? — Ну… Да, чёрт возьми, — Юра хлопнул меню на стол, — ты как всегда прав. — So, — Ричард накрыл его ладонь, лежащую на столе, своей, — наchнём снаchала. В любви нет ниchего стыдного. Любовь никого не поrтит. И возмоzhность и умение любить — это всегда хоrошее качество. Поchему-то люди не стыдятся дrаться, или, скаzhем, ссоrиться, or something like that. Мы zhе не наrуshаем гrаницы дrугих tем, что сидим здесь vmесте. А что до тебя и your image… Chестно, весь пеrвый куrс ты казался мне гоrаздо более chirствой пеrсоной, чем оkазался в итоге. Кем бы ты ни был, если ты моzhешь любить, это dелает тебе chесть, — Юра, слегка краснея и улыбаясь, просто смотрел на соединённые руки, не зная, что отвечать на такую лекцию. — Yura, don't worry, please. Ne volнuйся. Они все с нами знакомы, и… — Ой, Ричард, Юра, это вы! — Веня, прокричав это через весь зал, сказал что-то своему столику. Через считанные мгновения у окна с видом на пруд сидело пять человек и Юра, отчаянно покрасневший. — Ой, а я вас помню! — Федя обернулся к Севе, — мы вас подвозили. И остановились тогда не перед самим университетом, а в паре сотен метров от него. — И вы любите Аббу, — Сева обладал уникальной формой памяти — музыкально-вкусовой. — Ah, yeah, — Ричард, в отличие от Юры, никогда не тушевался перед новыми знакомыми, — я вас тоzhе помню! — Как же всё-таки тесен этот мир! — заключил Сева. — Моя прабабушка по линии отца всегда говорила, что город — это так или иначе деревня. Хотя это неудивительно… она жила в абхазском городе, который и впрямь кажется приезжим, если они есть, деревушкой. — То есть, все мы здесь так или иначе знакомы? — Юра наконец подал голос. — Не все. Эдя, это Ричард, мой преподаватель по английскому. Ричард, это Эдя, мой парень. — Оchень пrиятно. — Мне о вас говорили! О вас и о Юрином английском. — А что с ним не так? Я, между прочим, сдал тот несчастный экзамен! — Да, зато зимой были пrоблемы. — Ты всё равно поставил мне четвёрку. — Всё rади твоей стипендии! — С первой же из которых я купил тебе цветы. И всё равно, — он обратился ко всей компании, — я достойно справляюсь с этим проклятым языком. А вот Рич до сих пор «р» не выговаривает. — Выговаr-r-rиваю! — Спорим, что ты не выговоришь «Карл у Клары украл кораллы»? — Юр, — засмеялся Веня, — ты слишком жесток. — Возьми чего попроще, — Федя со своим огромным багажом пословиц и поговорок всех родов поспешил на помощь, — скажем, корова не берёза, не срубишь — не прокормит. — Yep, это выглядит несколько пroshche… — Ноувэй, — Юра уже вошёл во вкус, — я у тебя просил вариант попроще, и что ты мне сказал? Что пойдём от сложного к простому. Вот, и теперь и пойдём. Давай! «Карл у Клары украл кораллы». — А там же ещё про кларнет было? — Не подливай масло в огонь, — Эдик под столом толкнул Севу коленкой. — Про кларнет не надо, кларнет будет потом, финальным аккордом, — Ричард мученически закатил глаза. — Yur-r-ra, why мы долzhны думать о моём пrоизноshении в такой пrекrасный веcher? Мы могли бы, I don't know, потанцевать… Не хоchesh, кстати? — Ты с ума сошёл, — Юра осел на глазах. Музыканты на сцене доиграли что-то быстрое про май и январь, солист заговорил, обращаясь к посетителям, что следующим номером программы будет «всем знакомая и всеми любимая» «Так вот какая ты» Синей Птицы, — я танцую хуже, чем ты рычишь. — Как говоrят амеrиканцы, lions are not only roar, they can also bite… — Сева, знающий английский на уровне «почти прекрасно», поперхнулся. — Давай так — поспорим. Если ты выговариваешь ту скороговорку, то мы идём танцевать. Если нет, то… Хм, чего бы у тебя попросить… — Нам стоит закрыть уши? — усмехнулся Веня. — Если не выговоришь… — Пока ты будеsh думать, песня конchится. — То-о-о… — То вы ставите ему зачёт автоматом, — внезапно нашёлся Эдик. — Rазумная мысль. — Отлично. Итак? — So, — Ричард сел прямо, откинул волосы с плеча назад. Набрал побольше воздуха. — Karl… No, Karl klarl… — Юра откинулся на спинку стула, сложив руки на груди, с почти победным взглядом. — Klarl ukarl… — Если честно, я не за Юру, — шепнул Эдик Вене. — Я тоже, — ответил тот. — No, once again… — Мне уже нести зачётку? — No, подоzhди. — сделал ещё один глубокий вдох, — Karl-u-Klarы-ukral-korallы, —выдал на одном дыхании. Юрина челюсть отвалилась. Веня с трудом удержался от аплодисментов. Сева с Эдиком не удержались. — Наивно было полагать, chто я никогда не пrобовал скоrоговоrкing. Заchётку свою пrинесёsh мне cherез месяц, вместе с остальными. А сейchас пойдём танцевать, песня уzhe half-over. — Так не честно, я не знал, — Юра встал из-за стола, — итак, разрешите вас пригласить, — подал Ричарду руку, картинно опуская голову с таким рвением, что с него чуть не свалились очки. — Oh, если вы настаиваете, — Ричард красиво вложил свою ладонь в Юрину. Среди танцующих пар они выделялись не так уж сильно, спасибо одной отдельной шевелюре. Косые взгляды… Косые взгляды были, но они не стоят того, чтобы их считать и описывать. — Высокие отношения… — Сева проводил их глазами. — Как давно они вместе? — Год, — Веня отпил только что принесённый чай. — Как и вы с Эдиком? — Угу, — ответил Рудко через трубочку в молочном коктейле (летний период был его любимым, потому что вышеупомянутый напиток можно было пить просто вёдрами. Веня же, не убиваемый никакими температурами, оставался верен зелёному чаю). — Что мне нравится, так это то, что между Веней и Юрой я вижу определённые сходства, да и мы с Ричардом, кажется, одного поля ягоды. — Мм, — Веня отхлебнул только что принесённый чай, — я знаю только одного человека, кто может быть фешенебельнее его, и это ты. — Спасибо, — Эдик поцеловал его в висок, — так вот, но при этом, мне кажется, мы как пара и они как пара не имеем абсолютно ничего общего. — Ты просто не преподаватель, — пожал плечами Веня. — В «Анне Карениной» сказано, что все счастливые семьи — в нашем случае пары — счастливы одинаково. Видимо, пришло время признать неправоту Толстого. — Любовь есть любовь, — Федин комментарий был куда проще. — Какая бы она ни была, между кем бы она не происходила, любовь — это любовь. Как грицца, слово не воробей, ничто не воробей, кроме воробья. Так вот любовь — это любовь, и ничто иначе. — Любовь меняет. Вы бы видели Юру год назад, это был совершенно другой человек. И он этим не делился, но мы же живём всё-таки вместе, поэтому я видел, как он менялся. Он через многое прошёл внутренне, я имею в виду, чтобы быть любящим, любимым и счастливым. — Он боялся невзаимности? Как говорится, невзаимная любовь хуже взаимной ненависти? — Он не разрешал себе любить. — Какой ужас, — действительно, это противоречило главному жизненному правилу Эдика — любить всегда, везде и всех. — Не разрешал, боялся любить. Не знал, что с этими чувствами делать. А сейчас вон, — Веня нашёл глазами Юру в толпе, — любим и счастлив. — Это замечательно, — Сева проследил глазами его взгляд и улыбнулся, — они выглядят такими счастливыми, как будто только что признались друг другу. — Сила чувств, — пожал плечами Федя. — А вы, осмелюсь спросить, недавно встречаетесь? — Да, — Сева под столом погладил Федину ладонь большим пальцем, — чуть больше месяца. — А кажется, будто вы всю жизнь вместе, — закончил Эдик. — Ну вот, — улыбнулся Федя, — я же говорю, любовь есть любовь! — За любовь! — Эдик поднял бокал. — За любовь! — два гранёных стакана — с молочными коктейлями — и две чашки — одна с чёрным чаем и одна с зелёным — звонко встретились в воздухе. — Ты посмотrи, — вернулась отсутствующая пара, — они уzhe пьют без нас! — Главное, чтобы они не пили за нас, — Юра выпил полчашки одним глотком. — А за что вы пили? — За любовь, за что ещё можно пить в такой вечер? — За честную журналистику… — Yur-r-ra! — За свободу честной журналистики… — Юр, мы не на студвесне. — Я предлагаю ещё раз за любовь! — закончил Сева. — Согласен, — Федя налил себе ещё чашку чая из заказанного чайника, — за неё можно пить бесконечно! — За любовь! — For love! — Шесть стаканов звякнули ещё громче, чем в прошлый раз. — Соловушка, — Федя откинулся на спинку стула, снимая фуражку, — а не пойти ли и нам потанцевать? Тебе, я помню, нравится здешняя музыка. — Всё ты помнишь, — Сева улыбнулся, удерживаясь от того, чтобы зацеловать Федю прилюдно. — Пойдём, тем более это вроде… Это же Акварели! Пойдём, пойдём конечно же! — снова задвигались стулья. — Я обожаю их, — на этот раз Эдик улыбался в танцующую толпу, — я обожаю Севу и знаю, что то, что он любит, не может быть плохим. — Тhеодоr выглядит оchень хоroshим chеловеком. Давно они вместе? — Месяц. — Всю жизнь, — махнул рукой Эдик. Юра под столом взял Ричарда за руку, получив в ответ обезоруживающую улыбку: — Как и все мы здесь. Сева, большой любитель как музыки, так и танцев, твист обожал больше всего. Сейчас он, быстро перебирая ногами и держа Федю за руку, вертелся, перехватывал руки, откидывал назад ярко-жёлтые фалды пиджака, улыбаясь одной-единственной любимой паре глаз, не замечая, как танцующая толпа вокруг отодвигается к стенкам, уже больше наблюдая. Даже музыканты на небольшой эстраде, кажется, любовались спонтанным актом танцевального искусства. Эдик со своего места радовался за Севу. Веня, поглаживая Эдину ладонь своей, думал только о том, что сейчас он счастлив. Ричард просто наслаждался музыкой, которая была ему очень даже по душе. Юра мысленно обещал себе, что он обязательно научится танцевать.

В тополиных метелях По ночам всю неделю, По ночам всю неделю Нам поют соловьи, Это только начало лета, Это только начало лета, Это только начало лета И нашей любви.