Чувствуя

— Я сниму веревки, хорошо? Гельмут произнес это предельно мягко, осторожно огладив Джеймса по плечу. Тот был столь великолепен прямо сейчас — раскрасневшийся, растрепанный, застывший недвижимой статуей с отстраненно-возвышенным выражением лица. Чертов греческий бог, выплавленный из жидкого золота, слишком великолепный, чтобы принадлежать кому-либо еще. Сложно не заметить, как все в теле Джеймса протестует против любого движения, словно бы разрушение застывшего мгновения просто уничтожило его, но он все же находит силы на едва читаемый смазанный кивок, после которого выражение лица меняется, больше напоминая испуг пополам с потерянностью. Джеймс выглядит уничтоженным, как если бы все, что составляло естество, было низведено до базисов. Его неподвижность становится скорее болезненной, почти вымученной, пока Гельмут медленно, безо всякой спешки, уделяя достаточно внимания каждому отдельному движению, распутывает Джеймса из ловушки обвяза, обнажая еще яркие свежие линии, очертившие карту на его коже. Они встречаются со шрамами, с белыми звездами пулевых и линиями ножевых ранений, затрагивают даже те участки, где неаккуратно бугрятся рубцы от бесчеловечных операций. Он замирает на полпути, очарованный этим зрелищем: тело Джеймса кажется ему картиной, невероятно красивой, картиной жизни сильного человека, который проделал весь чрезвычайно тяжелый путь для того, чтобы оказаться здесь. В приливе чистого восхищения он нежно целует его под правой лопаткой — там, где след от веревки сталкивается с тонким следом от ножа. В это мгновение Джеймс начинает дрожать. Гельмут тревожно вглядывается в его лицо, но то застыло прежней маской, не поменявшись ни на мгновение. Дрожь мелкая, крошево под кожей, как если бы было холодно или страшно. И нет никакого смысла в том, чтобы попробовать спросить — едва ли он сейчас был способен на то, чтобы контролировать речь. Гельмут заканчивает с обвязом, откладывая веревку в сторону, и Джеймс, явно не будучи способным пошевелиться, падает ему в объятья, утыкаясь носом куда-то в плечо. При своих немалых габаритах он словно бы силится занимать как можно меньше места, и это ранит. Гельмут поднимает одеяло, чтобы укрыть их обоих по плечи, после чего осторожно обхватывает Джеймса руками, обнимая, но обозначая, что не пытается удержать. Под мягко поглаживающими его мозолистыми ладонями тот, казалось, начинает трястись еще сильнее, не издавая ни единого звука, и Гельмут не осознает, в какой момент Джеймс начинает плакать. Это не показушные рыдания, не истеричные завывания, не счастливые всхлипывания. Он плачет совершенно беззвучно, никак это не обозначая и не демонстрируя, и Гельмут понимает только тогда, когда его рубашка промокает насквозь. Это так странно — видеть Баки Барнса настолько разрушенным, как если бы лишь ему было позволено увидеть то, насколько он в самом деле переломан под вечно поднятым плотным панцирем. Как если бы тому на самом деле никогда и не становилось хоть сколько-нибудь лучше. Гельмут перемещает одну из ладоней Джеймсу на затылок, чтобы прижать его к себе крепче и погладить, четко обозначая каждое прикосновение. В нем рождалась горечь — горечь от глубинного осознания того, насколько больно в это мгновение человеку, который принадлежит ему, но с которым он не способен разделить эту боль на двоих. Из-за того, что эта война никогда не была его. Из-за того, что его время настало только теперь, когда в Джеймсе уже, казалось, не сохранилось веры ни во что. Когда даже старые враги становятся ближе тех, кого считал семьей. — Больше никто не посмеет тебя ранить, — прошептал он, склонившись, Джеймсу на ухо, — я убью их всех. Ты принадлежишь мне, и ты бесценен. И Джеймс, напряженно замерев в одно мгновение, расслабился, обмякая в объятьях, окончательно поплывший и наконец умиротворенный. Гельмут поцеловал его над виском и замер, позволив теплу охватить их обоих. Под его ладонями лежал человек, и он был важнее, чем что бы то ни было еще в этом чертовом мире.