лучшее в тебе

      Как случается влюблённость?       Мимолётно — видишь человека в толпе, восхищаешься на секунду, забываешь о его существовании на следующий день.       Заедающе — не можешь перестать думать, прокручиваешь в голове, ищешь встречи.       Взаимно и не — в тебя либо влюбляются в ответ, либо твои чувства со временем гаснут, не получая должной подпитки.       Всё индивидуально, одинаково не бывает. Люди влюбляются в улыбки, смех, голос, руки, поведение, внешность — что угодно. Влюбиться можно, как по щелчку пальцев, а можно долго хранить это чувство в себе, даже не подозревая, что оно там есть.       Первое случилось с Чимином. Второе — с Юнги.       Влюблённость случилась с ними обоими — снегом на голову, да, а ещё головокружительно, но хотя бы адекватно и без лишней драмы, как у некоторых (двух) их друзей, которых эти двое ласково называют «придурки» и сетуют на слепоту одного и тормознутость другого.       Но речь совсем не об этом, конечно.       Щелчок пальцев в чиминовой высветленной до пепельного блонда голове случился внезапно, громко, как весенняя гроза — с тучами, проливным дождём и раскатами грома. Естественно, совершенно неожиданно и, наверное, даже не к месту, потому что в первый день учёбы в колледже, когда его новый весёлый друг, тогда ещё брюнет, Ким Тэхён, знакомит его с компанией ребят, с которыми сам непонятно когда успел познакомиться, Чимин думать должен был вовсе не о темноволосом молчаливом парне по имени Юнги.       Мин Юнги.       Юнги Мин.       Ладно, Чимин готов признать — в тот день он даже именем этого парня очаровался.       Мин Юнги являл собой образ удивительного спокойствия и абсолютного безразличия. Впрочем, так казалось только на первый взгляд, правда, об этом Чимин узнал чуть позже. На тот же момент Юнги удостоил Пака только дружелюбной улыбкой, коротким «Привет» и смазанным рукопожатием. А пальцы у него были холодные и длинные, украшенные парой серебряных колец. Кожа бледная, а на лице признаки недосыпа. Чимин решил для себя, что это от усердной учебы, а не от насыщенной личной жизни. Так было проще, согласитесь.       В голове щелкнуло, мозг тронулся, крыша протекла, душу затопило. Чимин искренне считал, что всё это мимолётно — пройдёт и забудется. Юнги к нему интереса не испытывал. То есть, они, конечно, общались, и у них находились общем темы для разговора. Кроме прочего, они не уставали друг над другом шутить и в целом атмосфера между ними была дружелюбная, но это никогда не заходило дальше дружеского.       Однако, не проходило и не забывалось. И спустя год Чимин собрал всю свою волю в кулак и начал действовать. Потому что что ещё оставалось?       Юнги привлекал отчего-то невероятно сильно. И привлекало в нём всё — начиная с внешности, заканчивая характером.       Но первое, во что Чимин влюбился, он помнит отчётливо даже сейчас, — это маленькая милая улыбка, когда Юнги смеялся о чём-то со своим другом Хосоком. Эту улыбку Чимин увидел ещё до того, как они с Тэхёном вообще подошли к компании парней. Увидел и умер. Это, знаете, как Париж. Личный Париж для одного Пак Чимина, который отвратительно падок на милые маленькие улыбки всяких там Мин Юнги, которых он даже не знает.       В общем, сражённый улыбкой Пак Чимин не находил себе места целый год, но с Юнги так или иначе сближался. Больше, наверное, неосознанно, потому что им вдруг было комфортно вместе. Несмотря на частую отстранённость Юнги, его серьёзность, с Чимином он отчего-то даже становился мягким, и последнему это, конечно, до безумного льстило. Ну, знаете, всем нравится вот этот факт, когда холодный на первый взгляд парень, с колкими речами и врождённым пофигизмом на лице, вдруг становится рядом с тобой мягким и терпеливым к твоим закидонам. Это вау. Персональное «вау» Чимина.       Отношения их развивались крайне медлительно, потому что, как выяснилось позже, в отношениях и всём, что с этим связано, Юнги был достаточно спокоен и мало что понимал. Не стремился, не интересовался. А тут вдруг появился Чимин, который влюбился в него без памяти, и вся жизнь коту под хвост. С преувеличением, конечно. Не без этого.       История развивалась медленно, Юнги был неприступной крепостью, но Чимину терпения не занимать. Крепость по кирпичику разобрал, в сердце Юнги поселился прочно.       Да, трудно и да, долго.       Но что не сделаешь ради этой маленькой милой улыбки, верно?

* * *

      Юнги всегда любил повторять Чонгуку одну простую фразу:       — Ты тормоз.       Ну, потому что Чонгук тормозом был, это ни для кого не секрет. У того и тараканы в голове тоже тормознутые, потому что, правда, любить лучшего друга тучу лет и не признаться за всё это время? Звучит, как глупость.       Чонгук прислушивался, но не менялся.       А Юнги понимал, что ему надо последовать примеру младшего и хотя бы прислушаться. К самому себе. Для начала.       Но Мин Юнги был из тех людей, кто внимателен до каждой мелочи, что касается окружающих. Он всегда тонко подмечал изменения настроения друзей, знал, когда и что нужно сказать, чтобы поддержать, где нужно помолчать, где уйти и куда прийти, чтобы всё сделать лучше. Юнги был молчаливым, но наблюдательным, и не понятно: это дар или проклятье. Наверное, первое, но Мин не уверен. Иногда ему было лучше не замечать происходящего. Хотя чаще это было полезным.       Пак Чимин появился в его жизни внезапно, спасибо Ким Тэхёну, с которым Юнги познакомился пару месяцев назад на его подготовительных курсах, где сам Мин (о, ужас!) выступал в качестве волонтера. Вообще-то, затащил его туда Сокджин — ещё один парень из их весёлой шайки-лейки, которая каждый год росла и расширялась. Тэхён оказался забавным парнем, а потом был тоже втянут в эту компанию. А потом втянул туда и Чимина.       В общем, что там о внезапности. Да, Юнги не подозревал ни о чём таком ровно до того момента, пока не увидел улыбающегося Тэхёна, а рядом с ним невысокого блондинистого парня с пухлыми губами и длинной серьгой в левом ухе. Нет, ничего у Юнги не екнуло. Екало только безразличие. Парень, как парень. Обычный. Благо, что вежливый, дружелюбный и не заносчивый — таких Юнги уважал. Потому и общий язык у них нашёлся быстро.       (Здесь бы вставить шутку о том, что жаль, не во рту, да только эти сожаления по части Чимина, а разговор о Юнги.)       Юнги, в принципе, не был тем, кого интересовали отношения, любовь и прочие составляющие. Ему в своём одиночестве было комфортно, падать в чувства не хотелось никогда, а единственные его отношения завершились ещё когда он уехал из родного Тэгу после окончания школы, потому что тащить школьные отношения в уже взрослую жизнь — такое себе мероприятие. Ему так думалось. Не было ни сожалений, ни грусти прощания. Разошлись и разошлись. Спасибо, Юнги уехал, отношения остались в прошлом, влюблённость прошла, новая жизнь приветливо распахнула двери.       Так что с появлением Чимина в жизни Юнги не поменялись ничего, разве что на одного человека стало больше. Это сначала.       А потом они начали общаться больше, чаще, Чимин смелел, и тут уже вам и пальцы, норовящие всё время забраться и потеряться в копне тёмных волос; взаимные шутки и язык сарказма, на котором они общались; комфортное общение и (о, боже) схожий вкус в музыке и фильмах.       И, конечно, Юнги заметил, когда Чимин стал проявлять знаки внимания. И нет, это не о дружеской заботе, не о тех же пальцах, путающихся в прядях волос. Это о разговорах, в которых проскальзывали нотки флирта, о взглядах, которые Пак кидал на Юнги время от времени и о том, как Чимин вдруг начал таскать Мину кофе, потому что тот опять не выспался, и это было видно по мешкам под его глазами.       Юнги влюбился далеко не сразу. Ему потребовалось на это много времени, целый год. Сначала осознал, что привязался. Потом, что в сердечке всё же что-то екает. Чуть позже поймал себя на том, что за Чимином наблюдает внимательнее, чем за остальными, и что смотреть на него нравится. А потом уже понял — влюбился. Не планировал, но влюбился. И принял это — вот так легко, будто и вовсе в этом ничего такого нет. Руки не тряслись, ладони не потели. Это было нормально.       Боже, ладно, это было восхитительно.       Влюбиться в кого-то, кто влюблён в тебя — восхитительно. И если вы попробуете с Юнги поспорить, он красноречивым взглядом пошлёт вас к чёрту.       А влюбился Юнги в элементарное — комфорт, который ощущал рядом с Чимином. Простоту и лёгкость.       Правда, трудности всё ещё были, потому что Мин Юнги и отношения — вещи, несовместимые априори. Да он просто не знал, как ему себя вести, что делать. Как показать Паку, что да, всё взаимно вообще-то и надо бы переходить к чему-то большему, чем дружеское. Юнги не знал как, а совета спросить было не у кого. Пришлось выкручиваться.       Но что ни сделаешь ради ради той легкости, которую Юнги чувствовал каждый раз, оказываясь рядом с Чимином.

* * *

      Признания в чувствах сопровождаются обычно стандартным набором: дрожащими коленками, пересохшим горлом, хрипотцой в голосе, потеющими ладонями и гулко бьющимся сердцем. Волнением, говоря коротко.       У Юнги не было ни одного симптома, сказать честно. Потому что к чему волнение, если уже знает, что всё взаимно? Здесь не нужны ни усилия, ни какая-то борьба. Вот он Чимин, вот пожалуйста его сердечко, которое он сам же Юнги протянул — бери и пользуйся. Только пользоваться не хотелось. Хотелось заботиться и оберегать.       Чимин не волновался тоже. С Юнги он чувствовал себя спокойно. Это сопливо, но они, вроде как были созданы друг для друга, потому что как ещё объяснить всё это спокойствие и чувство правильности?       Произошло всё без лишнего драматизма, без громких речей и томных взглядов. Они сходили в кино на новый фильм, который, в общем-то, только им посмотреть и хотелось, потому что все остальные парни из их компании были либо слишком заняты, либо нашли слишком правдивые отговорки, чтобы никуда не ходить. Впрочем, это и было на руку. После кино Чимин и Юнги немного прогулялись, а потом уже, скрывшись в тени раскидистых деревьев сквера в кампусе, одновременно сделали шаг навстречу друг другу.       Шаг у обоих был широким и достаточно смелым. Настолько, что без лишних слов и каких-либо действий они уже целовались под ветвями дерева. Чимин обнимал за шею крепко, но мягко, в то же время касаясь пальцами волос на затылке; Юнги ладонями сжимал чиминову талию трепетно и с внутренним ликованием. И, честное слово, в тот момент ничего правильнее просто быть не могло.       Поцелуй не был долгим, он не был пошлым или слишком страстным. Момент, наполненный нежностью и той робкой влюбленностью, которая только-только зарождалась внутри и грозила перерасти во что-то гораздо большее и сильное, чем просто мимолетное чувство. Тепло, которое они делили на двоих, не опаляло, а мягко согревало, дарило чувство комфорта и щемящей нежности — где-то там под рёбрами, куда, как гласят известные таблички, «посторонним вход воспрещён».       Но Юнги постороннего в тот вечер впустил. Впустил с намерением из постороннего сделать своим.       Чимин же был не против. В сердце Юнги ему было определено тепло и комфортно, а подобраться туда он пытался уже достаточно давно, так что в тот момент всё, что он чувствовал, — это счастье, подрагивающее на кончиках пальцев. Ласковое, трепетное. По-настоящему тёплое.       Юнги отстранился первым тогда и рассматривал лицо Чимина долго, будто бы заново изучая. А Чимин улыбался мягко, смотрел в ответ и ни о чём не думал. Мечтал разве что повторить поцелуй ещё хотя бы раз. Лучше, конечно, не раз.       А Мин потом, не отрывая пристального взгляда, тихо предложил:       — Давай попробуем?       И Чимин с той же мягкой улыбкой тихо согласился:       — Давай.       И отношения их с того момента для обоих стали тем оплотом спокойствия и уюта, которого им давно не хватало.

* * *

      Если у Юнги спросят, что в его понимании «счастье», он отмахнется и не станет отвечать. И это вовсе не потому, что ему нечего сказать. Причина проста: о своём счастье ему трепаться не хочется.       Но если он ничего не ответит, то в голове обязательно выстроит картинку своего персонального счастья.       Вот он просыпается утром, а рядом сопит Чимин. И он долго на Чимина по утрам смотрит, изучает лицо глазами, а мягкую кожу — пальцами, прогуливаясь лёгкими касаниями по оголенным плечам, шее, обязательно заденет серёжку в ухе и пройдётся подушечкой пальца по острой линии челюсти. Потом Чимин будет морщиться от прикосновений, подёргает носом и улыбнётся, открывая глаза. Полезет обниматься и будет ластиться, и они до обеда проваляются в кровати, сплетая ладони и ноги, долго целуясь и болтая о всяких глупостях.       Или вот, к примеру, Чимин улыбается и щурится от весеннего солнца. Он закрывает глаза ладонями и со смехом рассказывает что-то о том, как Чонгук в прошлый вечер поскользнулся и скатился задницей по лестнице, потому что такой их младшенький — неуклюжий дурачок. Но история — это не важно. Важен смех Чимина, его яркая улыбка и голос.       Или ещё: Чимин сидит на диване в их маленькой квартире, которую они сняли не так давно, закинув ноги на сиденье и что-то увлечённо читает. Вероятно, это конспекты, потому что у него в руке карандаш, которым он подчеркивает какие-то важные моменты и кончик которого задумчиво грызёт, хмурясь и вчитываясь в слова внимательно. У него бардак на голове, но внутри неё знания разложены по полочкам, систематизированы и применяются, как нужно. На нём футболка больше на пару размеров и оголенное из-за этого плечо, а на ногах — пушистые забавные носки, которые он носит только дома. В них, говорит, уютно.       В общем, формула у Юнги тут безбожно простая.       Счастье = Чимин.       Единственная понятная математика в его жизни, честное слово.       Юнги понимает, что не просто влюблён, а действительно любит уже спустя долгое время. Он называет Чонгука тормозом, но сам тормозит не меньше. Наверное, в этом плане у них с младшим общего много. Ну и пусть. По крайней мере, Чимин рядом с ним — засыпает и просыпается, любит тоже и не забывает об этом сообщать, не требуя того же признания взамен. Мин это очень ценит. Ему такие слова даются сложно.       Один единственный раз он чувствует смелость. Ту самую пьяную смелость, от которой кружит голову и в голове одна мысль: «Гори оно всё синим пламенем».       Напиваются они тогда по поводу дня рождения Намджуна. Домой возвращаются в третьем часу ночи, пьяные, счастливые, смеющиеся. Спать не хотят и сидят на кухне ещё битый час, обсуждая какую-то ерунду. Пытаются в философию, но пьяный мозг ничего умного не выдаёт. Или выдаёт слишком умное, от чего язык заплетается.       Юнги тогда чувствует, что готов. Что вот сейчас тот самый момент.       А что? Романтика.       Четыре часа утра. Где-то на горизонте начинает заниматься рассвет — это видно в окно, занавешенное тонким тюлем. Чимин, вот он, рядом, сидит на его коленях, обхватив тонкими руками шею и мажет губами куда придётся — в макушку жёстких волос, висок, щёку, нос. Смеётся невпопад и ёрзает, потому что не может усидеть спокойно и пары минут.       Юнги смелеет. Запал в нём разгорается.       — Чимин-а, — тянет пьяно, тычась носом в шею.       — Чего?       — Чимин, я тебя…       И вздыхает. Протяжно так, тяжело.       Не так это и просто, оказывается. Даже если пьяный. Даже если правда любишь. Даже если не страшно, язык-то всё равно не поворачивается.       Себя перекраивать сложно. Но пытаться стоит.       — Ты меня?..       Чимин помогает, но только это ни черта не помогает.       — Я тебя… это…       — Какое?       Зарывается пальцами в волосы и хихикает. Сам всё знает.       — Ну…       — Ну?       — Чимин.       — Что?       Юнги улыбается и смазано тычется губами в шею, обдавая кожу горячим дыханием. В голове давно уже всё сказал и мысль тысячу раз прокрутил. В голове всё проще.       — Хён? — Чимин привлекает внимание и мягко гладит по голове. Успокоить пытается. Только Юнги не волнуется.       — Чимин, знаешь…       — Не знаю, — и снова хихикает. Издеваться нравится.       — И не узнаешь, — вздыхает Юнги, а потом встаёт прямо вместе с Чимином на руках и, собирая по пути косяки, идёт в спальню.       Признание в любви засыпает на губах вместе с ним. Чимин смеётся, но засыпает тоже, крепко обняв и тихонько шепнув, прежде чем уснуть:       — Всё я знаю.       Юнги, конечно, этого уже не слышит.       В следующий раз смелость настигает Юнги уже спустя долгие месяцы — в разгар лета, когда они с Чимином едут к морю. И нет, это, наверное, даже не смелость. Вероятно, решимость или веление момента.       Юнги, на самом деле, никогда не признавался Чимину в любви. Чимин да, всё знал. Слова, считает Юнги, не всегда нужны. Но иногда всё же говорить стоит. Он в этом бесконечно плох, но очень хочет стать лучше. Для Чимина, конечно. Он заслуживает этого, как никто другой.       И вот они уезжают из душного и жаркого тем летом Сеула. Море встречает приятным бризом, прохладным ветром и солёным запахом. А ещё уютными вечерами, красивыми рассветами и закатами и чувством абсолютного счастья, которое они делят пополам.       Тогда, у моря, на старом пирсе, они сидят плечом к плечу, болтая ногами в тёплой морской воде. Солнце заходит за горизонт, ветер треплет волосы. Чимин улыбается чему-то своему, а Юнги смотрит внимательно, изучает и так уже знакомое лицо, но насмотреться всё не может. Пак его взгляд перехватывает и дарит такую улыбку — нежную, трепетную, что в груди всё сжимается от этого чувства любви.       Юнги не фанат сопливой романтики. Он по натуре предпочитает что-то более приземлённое и реальное, простое, как и он сам. И да, признаться по пьяне, пока они целовались на кухне в четыре утра, как раз и казалось тем самым простым и приземлённым, да только не получилось. А тут, под влиянием момента, устоять теперь отчего-то сложно.       — Чимин-а?       — Чего?       История любит повторяться. Чимин, видимо, невольно вспоминает давний разговор и смеётся.       Только Юнги не до смеха. Он абсолютно серьёзен и взгляда не отводит.       — Я люблю тебя.       И всё. Это, правда, так просто слетает с его языка, что он сам в лёгком шоке. Но улыбается, продолжает смотреть, следит за реакцией Чимина.       А тот, конечно, ни капельки не удивлён. Потому что чему удивляться, если и так всё знает?       И дело даже не в уверенности в себе, в них или в их отношениях. Дело в том, как Юнги к нему относится. С каким трепетом смотрит и как заботится; как целует, отдавая себя этому без остатка; как держит за руку — так, словно боится отпустить; как обнимает — так, словно ничего ценнее нет в жизни; как не может без Чимина уснуть, когда тот долго задерживается за учебой; как понимает и принимает в нем абсолютно всё.       Слова не так важны, когда чувствуешь эту любовь. И пусть Чимину их всегда услышать хотелось, он никогда не давил, потому что не важно, что Юнги скажет. Гораздо важнее то, что он чувствует.       — Я думал, ты уже никогда не признаешься, — улыбается ласково и тянется рукой к волосам Юнги, убирая челку со лба.       — Я всё ещё могу передумать, — шутит, конечно. Передумать не может. Любовь из сердца так просто не выскоблить.       А Чимин плещет водой прямо в лицо и шутливо хмурится.       — Даже не думай. Будешь говорить мне это теперь на завтрак, обед и ужин.       А потом двигается к Юнги и целует, обнимая крепко и прижимаясь ближе. И совсем не страшно теряться в этом чувстве, когда оно захватывает с головой. Совсем не страшно в нём утонуть, потому что есть руки, которые будут держать. Есть человек, который будет так же любить — отчаянно и сильно.       — Повторишь ещё раз? — спрашивает Чимин, когда отстраняется через несколько секунд.       Юнги улыбается и целует ласково в кончик носа. Молчит пару секунд, но всё же повторяет уже шёпотом:       — Я люблю тебя.       Любит.       И признаваться больше не боится.