Как же я был не прав

Летом, в то уже не знойное, и не “кипящее”, как выражаются английские знакомые, лето сорок шестого года, когда я вновь проснулся до первых просветов на темном, но спокойном небе и ушел теперь уже петляющими тропами подальше, за луга, набрел я на новые осколки ушедших дней. Еще нестарые воспоминания вновь взрыхлили память, однако действительность, что случалось после всего нередко, оказалась отличной от моих мыслей. И хотя думал я об этом нечасто, все же осознал сразу, что зеленые массивы кроткой травы, застывшей во вздыбленном состоянии, отзывались эхом Вердена. Тишина в густых и черных отсветах неба проложила между мной и первой волной приблизившегося океана тропу. Долго я ходил по еще прогибающейся под тяжестью земле, пока не дошел до холма, покоящемся, как увидел, на стволе ветхого дерева, чья кора была испещрена мелочными существами. Немного глубже, в порослях мха, что влажной росой втирался в мои огрубевшие ладони, я и нашел письмо. Письмо брата младшего. И хотя шестнадцатилетний юноша, что звездными глазами вглядывался в каждое слово, мечтая некогда обуздать бурю письменности, растворился в днях шестилетней вечности, немалых усилий стоило перевести этот отголосок, на родной мне язык, сохранив в не преображенном виде строки истлевшего листка. (Неизвестно) ... пишу углем. Знаю, разотрется. Кадмию бы места не хватило. Время, время еще есть. Массы черт, что я видел на перронах моего родного городка, утопли в окопах. Пятна оглушающего белого огня испытывают случай уже неделю вторую. Сбился со счета. Вздымающийся фонтан ободиночившегося дуба затихает с каждым днем. Жидкости перешли мои стопы. Глядел исступленно на винтовку Домье. Это имя было на его записной книжке, пока верх туловища не завалило. От его оружия оторвал уголь. Я и раньше смотрел на веру исподлобья. А теперь… Оставь мысль, что это исповедь. Лишено его чудовище. Утеряно мое Я. Обеззвученно канонадами и обесцвечено взрывами. В бойне, мясорубке. Он искал войны. Полагал, что обретет там голос, увидит через смерть жизнь. Отразит в искусстве (отрекаюсь и от этой пыли). Он думал, что сможет навсегда очистить взгляд от нравов общества. Он хотел выковать в себе гения пронзительными и строгими чувствами. Такое существо и должно быть здесь забыто. … А осталось места много. Верно, последний мой рисунок. Не любил никогда набросков. Но он чист - междужизнье и междусмертье ведет уголь, защиту умершего. Начал обманываться, недавно почувствовал запах свежескошенной травы. Как дома. А раз вдавился, впился в землю, не такую как у нас, и ощутил кистями будто бы свежеуложенное на холст масло. Или тесто. Как мы взбивали его с братцем. Небо тут низкое, оплощенное, как лист железа. И пахнет так же. Томится во мне свобода. Руки, кисти и тогда не знали, и не узнают больше, наших долин перед альпами. Не смогут отразить. Акварель тут земляная, с оттенком ржавым; поседевшая. Никогда не знал, что можно ею передать внутреннее. Может, что и сохранится. Мои зарисовки, они у многих наших с последнего перрона. … Обратилось все в линии. Все, что стремятся в точку. Просто наблюдаю.

Дорог… (неизвестно), Альбрехт Кунстлер