Я не вернусь.

Встретились они на Астрономической башне, как и договаривались. Воздух был холодным, но сухим, пахнущим звёздной пылью и старым камнем. Они не говорили о главном. Говорили о всём остальном: о надоевшем эссе по Зельеварению, о том, как Поури втайне подкармливает сахаром их коней, о глупом сне Рона про танцующих троллей. Это было непренуждённо, почти легко. Как будто заново учились дышать одним воздухом, не отравленным обидой или страхом. И тогда Гарри, глядя на размытые огни Хогсмида внизу, негромко проговорил, скорее думая вслух: – Знаешь, я даже немного жалею, что не увижу тот фанфик, что Пэнси, наверное, о нас пишет. Должно быть, эпичное чтиво. Со всеми этими «пылкими взглядами через зал» и «нечаянными прикосновениями к щёткам для гривы». Драко фыркнул, а через секунду рассмеялся коротко, но искренне, и это было почти так же освежающе, как тот поцелуй в ледяной воде: – О, Поттер, – сказал он, вытирая мнимую слезу удивления. – Ты недооцениваешь её рвение. Это не просто «чтиво». Это монументальный трёхтомный труд с приквелом о наших «трагически переплетённых судьбах». – Он порылся в сумке, лежавшей у его ног, и с театральным вздохом вытащил аккуратно сложенную стопку пергамента. – Она «случайно обронила» это вчера в гостиной. Я думаю, это был намёк. Или акт психологического террора. Суди сам. Гарри, широко раскрыв глаза, принял листы. Они уселись на сложенные в углу старые полотняные мешки, плечом к плечу, и начали читать при тусклом свете волшебного фонаря. Это было масштабно. Пэнси обладала незаурядным, хотя и чрезвычайно мелодраматичным, писательским даром. Она мастерски описывала «молнию, пронзившую изумрудные бездны глаз Поттера», и «ледяную, но столь хрупкую маску Малфоя, готовую растаять от одного его прикосновения». Они хихикали над особенно вычурными метафорами, спорили о точности описания школьной формы, и Гарри впервые за долгое время чувствовал себя по-настоящему, глупо счастливым. А потом они дошли до главы, посвящённой экзамену по Конной Дисциплине. И дальше до сцены, которая явно была плодом буйной фантазии Пэнси, но парадоксальным образом почти оказалась пророческой. Сцена в пустой конюшне после триумфа. Описание того самого разговора, которого у них не было, но который витал в воздухе. И поцелуй. Написанный с таким пафосом и подробностями, что у Гарри от жары ударила кровь в лицо. Он почувствовал, как его уши и шея пылают. – Ну что, – язвительно протянул Драко, наблюдая за его реакцией. – «Страсть, пылавшая между ними, наконец вырвалась на свободу, сметая все преграды, как ураган»? По-моему, она переборщила с отваром из папоротниковых снов. Гарри откашлялся, отодвинул пергамент. Тишина навалилась внезапно, но уже не неловкая, а густая, звонкая. Он смотрел не на Драко, а куда-то в тень у своих ног, пальцы нервно теребя край мантии: – Это… – он начал и замолк, проглотив комок в горле. Потом, почти шёпотом, скомкано и едва слышно, выпалил: – Я… я бы не против. Повторить. Ту сцену. Только не здесь. И… не так пафосно, без урагана. Он рискнул поднять взгляд. Драко смотрел на него, и его серебристо-серые глаза в полумраке были нечитаемы. Потом он цокнул языком – короткий, резкий звук, полный такого очевидного, почти карикатурного недовольства, что у Гарри ёкнуло сердце. «Всё, провал», – промелькнуло в голове. Но Драко не отвернулся. Вместо этого он грубо, почти по-хулигански, развернул Гарри за плечо к себе, так что их колени упёрлись друг в друга. Его движение не было ни плавным, ни романтичным. Оно было прямым и без лишних церемоний. И прежде чем Гарри успел что-то понять или испугаться, Драко уже поцеловал его. На этот раз не отчаянно, не в порыве ледяного ужаса или ярости. Твёрдо. Настойчиво. С чётким, почти дерзким намерением. И Гарри, растерявшись на секунду, вдруг почувствовал вкус. Не страха, не соли. А яблока. Зелёного, кисло-сладкого, свежего. Не того красного, сладковатого, что всегда ассоциировался с Джинни, с теплом, с чем-то простым и безоблачным. Нет. Это был другой вкус – яркий, с хрустом, с остринкой, которая щекочет нёбо и бодрит. Ему безумно понравился этот вкус. И сам поцелуй – неловкий из-за неудачного угла, но жаркий и настоящий. Он инстинктивно отстранился на сантиметр, чтобы судорожно поправить сползшие очки, которые упёрлись дужкой Драко в переносицу. Его пальцы дрожали, он никак не мог найти очкам спокойное положение: – Чёрт, эти… – начал он смущённо. Драко, не говоря ни слова, с лёгким раздражённым вздохом снял с него очки своими длинными пальцами и отложил в сторону, на мешок. Мир вокруг Гарри мгновенно расплылся, превратившись в тёплые, мягкие пятна света и тени. Но лицо Драко перед ним было близко, настолько близко, что даже в размытости были видны резкие черты, бледная кожа, тень ресниц. – Лучше? – прошептал Драко, и его голос прозвучал низко и немного хрипло. Гарри только кивнул, потеряв дар речи. И тогда Драко поцеловал его снова. Глубже. Медленнее. Уже без спешки, будто изучая, исследуя. Рука Драко поднялась, пальцы впутались в его вечно непослушные волосы, слегка откинув голову назад. Гарри ответил тем же, его руки нашли упор на складках мантии Малфоя, и он перестал думать. Думать было не нужно. Нужно было просто чувствовать: твёрдое тепло губ, вкус зелёного яблока, биение чужого сердца так близко к своему, и головокружительную, пугающую правду того, что обратного пути, кажется, уже нет. И что он, возможно, и не хочет его искать. Очки лежали на мешке, и мир без них был мягким, размытым одеялом из света и теней. Но в этой размытости не было ничего пугающего, только тепло губ Драко, вкус, который теперь навсегда будет ассоциироваться с этим моментом, и странная, неподвижная тишина, затянувшая башню плотным коконом. Когда они наконец разомкнули губы, никуда не отодвигаясь, воздух между ними казался густым и заряженным. Гарри чувствовал, как горит лицо, но теперь это был смущенный, счастливый жар. Он моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд на расплывчатых чертах перед собой. – Мои очки, – пробормотал он безвольно, не в силах придумать ничего умнее. – Вот ужас, – сухо отозвался Драко, но в его голосе не было прежней язвительности. Была какая-то новая, непривычная нота усталая, обезоруженная. – Мир не развалится, Поттер, если ты десять минут его не увидишь в идеальной чёткости. Он не вернул очки. Вместо этого его рука, всё ещё запутанная в волосах Гарри, медленно опустилась, скользнула по щеке, остановилась на линии челюсти, большой палец провёл по влажной нижней губе. Прикосновение было на удивление нежным, почти исследующим. Гарри замер, боясь спугнуть эту новую, хрупкую версию Драко, которая, казалось, вышла на свет только сейчас, под звёздами. – И что теперь? – прошептал Гарри, его голос прозвучал хрипло. – Теперь, – Драко вздохнул, и его дыхание снова пахнуло кислой сладостью, – теперь мы, вероятно, должны притвориться, что ничего не произошло. Спуститься вниз. Я в свой подвал, ты на свою башню. Завтра кивать друг другу через зал, как положено. – А мы так не можем? – Гарри сам удивился своей наглости. Но что-то внутри, та самая часть, что прыгнула со спины гиппогрифа, теперь отказывалась делать шаг назад. – Просто… не притворяться? Драко засмеялся коротко, беззвучно. – Ты живёшь в мире розовых пони и волшебных единорогов, Поттер. «Не притворяться»? С нашими историями? С нашими… факультетами? – Он покачал головой, но пальцы его не убрали с лица Гарри. – Это не притворство. Это… тактика выживания. – Но мы ведь и так живем в мире единорогов…и мы уже выжили, – тихо сказал Гарри. – Выжили после куда более страшных вещей. Войны, помнишь? – Война, – Драко произнёс слово с горькой усмешкой, – была проще. Там были чёткие стороны. Чёрное и белое. А это… – Он жестом, охватывающим пространство между ними, показал на невидимую путаницу. – Это все оттенки серого. И я в них никогда не умел разбираться. Они сидели в тишине, слушая далёкий вой ветра в башнях. Холод начинал пробираться сквозь одежду, но Гарри не хотел двигаться. Он боялся, что этот хрупкий пузырь лопнет. – Ладно, – наконец сказал Драко, как будто приняв какое-то внутреннее решение. Он потянулся, взял очки Гарри и, не надевая их ему, просто зажал в своей руке. – Один день. Один день без тактики. Без притворства здесь, на этой чёртовой башне. А там… посмотрим. Он встал, протянул руку Гарри, чтобы помочь ему подняться. Их пальцы сплелись, мокрые от вечерней сырости, неловкие, но крепкие. Спускались они молча, но молчание это было уже другим. Не давящим, а общим. Как будто они несли его вместе, как посильнее сжатые руки. На площадке перед дверью в главный корпус Драко остановился: – Завтра, после Заклинаний, – сказал он, не глядя на Гарри, а разглядывая каменную кладку стены. – Конюшня. Ты будешь чистить своего золотого урода, я – своего. Без разговоров, если не захочешь. Просто… чтобы знать, что другой там будет. Гарри кивнул, комок в горле мешал говорить. – Без разговоров, – наконец выдохнул он. Драко метнул на него быстрый взгляд, кивнул в ответ, резко и коротко, как солдат, принимающий приказ. И растворился в тёмном коридоре, ведущем вниз. Гарри стоял ещё минуту, потом медленно надел очки. Мир встал на свои места – чёткий, резкий, полный знакомых очертаний. Но что-то в нём безвозвратно изменилось. Камни под ногами, отблески факелов на стенах, даже звук собственных шагов – всё казалось немного иным. Как будто он смотрел на знакомую картину, но под другим углом, и видел на ней детали, которых раньше не замечал. На следующий день всё шло своим чередом. Завтрак под любопытными и не очень взглядами. Занятия. Рон, делящийся сплетнями. Гермиона, изучающе поглядывающая на него через стол. Он ловил себя на том, что его взгляд сам ищет в зале серебристо-белую голову, и каждый раз, находя её, в груди вспыхивала маленькая, тёплая искра. Однажды их взгляды встретились на секунду, не больше. И в серых глазах Драко не было ни ледяной маски, ни насмешки. Было что-то спокойное, почти деловое. И кивок, настолько лёгкий, что его мог бы заметить только Гарри. После Заклинаний он почти побежал к конюшне. Сердце бешено колотилось, и он чувствовал себя глупо, как первокурсник перед первым свиданием. Драко был уже там. Он скреб щёткой круп своего коня, что-то негромко бормоча ему под нос. Услышав шаги, он не обернулся, только слегка наклонил голову. – Ты опоздал на четыре минуты, Поттер. Твой конь начинает беспокоиться за твою репутацию пунктуального кормильца. Гарри ухмыльнулся, скинул мантию. – Он меня простит. У нас особые отношения. Они работали в тишине, но это была уже знакомая, почти комфортная тишина. Не нужно было говорить. Достаточно было знать, что он здесь. Что они оба здесь. По ту сторону прохода. В одном пространстве, в одном ритме движений щётки по шерсти. Когда работа была почти закончена, Драко вытащил из кармана уже не яблоко, а два слегка помятых пончика с вареньем. Один протянул Гарри. – Не смог раздобыть ничего лучше, – пробормотал он, как бы извиняясь. – Повара сегодня в ударе не были. Гарри принял пончик. Он был сладким, слишком сладким, но он показался ему самым вкусным на свете. Потому что это был жест. Маленький, неловкий, но настоящий. Не из романа Пэнси. Из их жизни. Той самой, которая, кажется, только начиналась неуклюже, страшно и невероятно правильно, здесь, среди запаха сена, лошадиного пота и тихого звука, с которым Драко откусывал свой пончик, глядя куда-то в сторону и скрывая улыбку, которую Гарри всё-таки успел заметить краем глаза. Тёмная поляна встретила их не молчанием, а свистящим ветром, вырывающим из груди клубы слабого пара. Воздух здесь, над обрывом, был не просто холодным – он был острым, режущим губы и щеки. Воды в лёгких уже не было, но её призрачный холод пророс в кости, в каждый сустав, заставляя Гарри слегка подрагивать. Однако в его зелёных глазах горел новый, лихорадочный блеск – не безумие, а та самая невыносимая, шокирующая ясность, которая страшнее любого гнева. Он вёл Драко за запястье, не сжимая, но и не отпуская, как будто вёл приговорённого к месту казни. Тот шёл, не сопротивляясь физически, но каждый мускул его тела был струной, натянутой до предела, а взгляд, устремлённый в спину Гарри, был полон немой, животной мольбы. – Поттер, хватит, – голос Драко был сорванным шёпотом, в котором не осталось ни капли привычной стали, только голая, обнажённая трещина. – Мы уже прошли через это. Ты… я видел, как ты падал. Я чувствовал это здесь. – Он ударил себя кулаком в грудь, над самым сердцем. – Довольно. Это уже не храбрость. Это морок. – Нет, – отрезал Гарри, не оборачиваясь. Его голос был спокоен и пуст, как ледник. – Не довольно, это расплата и лекарство для нас обоих. Идём. Они вышли на открытое пространство, и ветер обрушился на них со всей силой. И Они уже ждали. Оба гиппогрифа. Первый – исполин с перьями цвета воронова крыла и шрамом, рассекающим клюв, будто его пытались расколоть. Второй – чуть меньше, стройнее, его оперение отливало призрачным серебром в лунном свете. Они стояли неподвижно, как изваяния, высеченные самой ночью, и их жёлтые, нечеловечески умные глаза безошибочно нашли двух людей. В этих взглядах не было удивления. Было ожидание, как будто они знали, что глупые двуногие вернутся, чтобы снова сыграть в свою смертельную игру. Драко замер, и смертельная бледность, как тень, легла на его черты. Он инстинктивно отшатнулся. – Поттер… умоляю. Гарри обернулся. Ветер трепал его чёрные волосы, но лицо было неподвижным. В его взгляде не было злорадства, не было даже упрёка. Только эта леденящая, бездонная понятность, от которой у Драко свело желудок. – Ты боишься? Отлично, – тихо сказал Гарри. – Потому что страх это честно. А ты всегда был отличным лжецом, но сейчас я покажу тебе, чего на самом деле стоит бояться. Не призраков, не прошлого, а того, что может случиться, если ты посмеешь что-то почувствовать. Он развернулся к чёрному гиппогрифу. Его поклон был не вызовом, а признанием. Признанием в том, что они оба – часть этой тёмной, дикой игры. Хищник издал звук, похожий на скрежет когтей по камню, и кивнул. Не просто разрешил. Потребовал. «Покажи, на что ты способен, маленькое, мятущееся существо». Не дав Драко и мига на протест, Гарри вскочил на спину исполина. Затем обернулся, его взгляд, острый как лезвие, ударил в Драко, а палец указал на серебристого гиппогрифа: – Твоя очередь, Малфой. Или ты предпочитаешь остаться внизу? Зажечь ещё один костёр из того, что тебе дорого, пока я буду там, наверху, дышать? Это был удар не ниже пояса. Это был удар в самое нутро. Грязный, точный, разрывающий все защитные покровы. Драко вздрогнул всем телом, словно его хлестнули плетью по голой коже. В его глазах вспыхнула настоящая, неконтролируемая ярость, тут же подавленная волной такого всепоглощающего стыда, что ему стало физически плохо. Без звука, с лицом, превратившимся в маску из льда и агонии, он поклонился серебристому гиппогрифу. Тот принял поклон с холодной снисходительностью, будто делал одолжение. И они взлетели. Вместе, но разделённые бездной невысказанного. Если первый полёт Гарри был падением в пропасть отчаяния, то этот стал её освоением. Они неслись над спящим лесом, над чёрным зеркалом озера, над зубчатыми вершинами дальних гор. И Гарри, сидя на спине чёрного гиппогрифа, совершал то, что заставляло сжиматься сердце Драко в ледяной ком: он отпускал руки. Он медленно выпрямлялся во весь рост на спине несущегося с бешеной скоростью хищника, раскидывал руки в стороны, подставляя лицо и грудь ледяному ветру, который рвал дыхание. И он смеялся. Громко, с надрывом, почти истерично, и этот смех был страшнее любого крика. Он был звуком ломающейся внутренней плотины. – Смотри, Малфой! – его голос, сорванный ветром, долетал обрывками. – вот она – свобода! Драко, вцепившийся в перья своего серебристого существа до побеления суставов, смотрел на него с таким ужасом, будто видел не человека, а саморазрушающееся божество. Он кричал что-то в ответ, но ветер уносил слова, оставляя лишь беззвучное движение губ, в котором читалось: «Сойди с ума, остановись, Шрамоголовый». Гарри пародировал его. Его прямая спина, гордо поднятый подбородок – всё это было злой, изощрённой карикатурой на безупречную выправку Драко, доведённой до абсурда на краю гибели. Это была пытка без прикосновений. И вот они снова над поляной, над чёрной бездной озера, где их уже ждала ледяная могила. Гиппогрифы, повинуясь незримому приказу или просто достигнув предела терпения, замерли в парении, их могучие крылья лишь изредка вздымались, поддерживая равновесие. Гарри обернулся. Улыбка сошла с его лица, смытая внезапной, абсолютной серьёзностью. Его взгляд зацепился за взгляд Драко. – Всё просто, – проговорил он так тихо, что слова достигли Драко не звуком, а намерением, прочертившим морозный воздух. – Отпусти. Драко понял мгновенно. Его глаза, и без того широкие, стали огромными. – Ты… ты окончательно сошёл с ума! Это самоубийство! Гарри лишь слегка пожал плечами. На его губах дрогнула тень той самой, печальной улыбки, что была у него на башне: – Возможно. И он разжал руки. Не просто ослабил хватку. Он оттолкнулся от спины гиппогрифа лёгким, почти балетным движением, совершив маленький прыжок в пустоту. И полетел вниз. Руки раскинуты, а глаза открыты и смотрят на звёзды, которые в этот миг казались такими близкими и такими бесконечно далёкими. На мгновение Драко застыл, парализованный чудовищной смесью леденящего ужаса и того самого чувства, что рвалось наружу, того, что было сильнее гордости, сильнее страха, сильнее всех правил, которым его учили. Он видел, как Гарри растворяется в темноте, направляясь к ледяной глади, которая уже однажды едва не поглотила его. И тогда, перестав думать, перестав анализировать, повинуясь только этому дикому, всепоглощающему порыву и тому яростному, смертельному вызову, что бросил ему Гарри, он сделал то же самое. – ТЫ БЕЗУМНЫЙ, ОТВРАТИТЕЛЬНЫЙ ИДИОТ! – закричал он в ночь уже после того, как его пальцы разжались, выпустив пучок серебристых перьев. И ринулся следом, в бездну, в холод, в безумие. Два силуэта, разрезая ледяной воздух, исчезли в чёрной воде озера почти одновременно. Всплеск был один, тяжёлый и быстро угасший. Наступила тишина, нарушаемая лишь свистом ветра в ущелье и скрипучими, похожими на отдалённый, циничный смех звуками двух гиппогрифов, круживших в вышине. Они смотрели вниз, на расходящиеся круги, будто провожая взглядом двух сумасшедших двуногих, которые предпочли совместное падение в ледяную бездну – безопасному, одинокому стоянию на твёрдой, непроницаемой земле. Вода снова приняла их, ледяным саваном обвивая тела, выбивая воздух из легких, но на этот раз не было тихого погружения в забвение. Была яростная, совместная борьба – не с водой, а с той силой, что тянула ко дну, с гравитацией отчаяния. Они вынырнули почти одновременно, отчаянно глотая ледяной воздух, который жёг горло хуже огня. – Нахуй... – выдохнул Драко, захлёбываясь и отплевываясь. – Твою… гребаную… идею… Гарри не ответил. Он просто плыл, мощными, неуклюжими гребками, к ближайшему берегу, где чёрные камни уходили в воду. Выкарабкаться было адом. Тело не слушалось, одежда тянула вниз, как доспехи. Драко, выбравшись, рухнул на камни и лежал, сотрясаемый кашлем и дрожью, которая шла из самой глубины. Гарри опустился рядом, спиной к холодному камню, и просто смотрел в звёздное небо, его грудь ходила ходуном. Никто не говорил «я же предупреждал». Слова были роскошью, на которую не хватало тепла. – Вставать надо, – наконец прошипел Гарри, поднимаясь на ватные ноги. – Иначе умрём здесь от холода. Драко что-то прошептал, но послушно, с тихим стоном, поднялся. Они пошли к замку, спотыкаясь, как двое раненых солдат после боя. По пути не сказали ни слова. Всё, что нужно было сказать, уже кричало в тишине между ними – отзвуками падения, плеском воды, синхронным стуком зубов. Они прошли через потайной ход, минуя главные коридоры. Влажная одежда оставляла за ними тёмные следы на камнях. Они должны были разойтись: Гарри наверх, Драко вниз, в сырость подземелий. Они остановились на развилке, где их пути расходились и замерли. Гарри посмотрел на Драко. Тот стоял, обхватив себя руками, пытаясь сохранить остатки тепла, его профиль в свете факела был резким и по-детски потерянным. Разойтись? Вернуться в свои кельи-одиночки? К холодным постелям и давящим мыслям? После того, что только что было? Это казалось не просто нелепым. Это казалось предательством. Предательством того хрупкого, дикого понимания, что родилось в свободном падении и ледяной воде. – Я… не хочу идти, – тихо, сквозь стук зубов, сказал Гарри. Он не смотрел на Драко, а смотрел на тень, которую их фигуры отбрасывали на стену две дрожащие, сливающиеся в одно пятно. Драко молчал. Потом кивнул. Один раз. Коротко и резко: – Башня, – просто сказал он, и это было не предложение, а констатация единственно возможного выхода. Они пошли. Не на юг, не на север. Вверх. По винтовым лестницам, мимо спящих портретов, мимо призрака Бледной Девы, которая проплыла мимо, бросив на них удивлённый, но безмолвный взгляд. Их мокрая одежда хлюпала, обувь отчаянно скрипела по ступеням. Астрономическая башня встретила их тем же холодом, но здесь он был другим – сухим, звёздным, безликим. Они вошли под сводчатый потолок, и дверь с глухим стуком закрылась за ними, отсекая остальной мир. Здесь не было гиппогрифов, не было ледяной воды, не было ожиданий. Были только они, луна и бескрайняя, чёрная бездна неба. Гарри прислонился к каменной стене и медленно сполз на пол, не в силах больше стоять. Драко сделал несколько шагов к парапету, опёрся на него руками, его спина была напряжённой дугой. Тишина длилась минуту, другую, нарушаемая только их неровным дыханием. – Я не сделаю ничего такого, – наконец сказал Драко, не оборачиваясь. Его голос был тихим и хриплым от холода и напряжения. – Обещаю. Это не было прощением, это было капитуляцией. Признанием поражения в той глупой, молчаливой войне, которую они вели сами с собой и друг с другом. Гарри закрыл глаза: – Я тоже не буду прыгать с гиппогрифов, – ответил он. Потом открыл глаза и добавил: – По крайней мере, один. Уголок губ Драко дрогнул. Не улыбка. Что-то вроде нервного тика, признака отступающего шока. Он оттолкнулся от парапета и, медленно, как старик, опустился на пол рядом с Гарри, не касаясь его, но так близко, что чувствовалось дрожащее тепло его тела. Они сидели спиной к холодному камню, плечом к плечу, глядя не на звёзды, а в темноту комнаты. – Что мы делаем, Поттер? – спросил Драко, и в его голосе не было привычной насмешки, только усталое недоумение. – Не знаю, – честно ответил Гарри. – Сидим. Мёрзнем. Не расходимся. Драко выдохнул, и этот выдох был похож на смех, но без радости. – Гениальный план от Золотого Мальчика. Дрожь становилась невыносимой. Холод просочился сквозь мокрую ткань и въелся в самые кости, заставляя их зубы выбить частую, беспощадную дробь. Гарри уже думал, что они и правда заледенеют здесь, превратившись в два изваяния, которые найдут утром. Но потом Драко вдруг резко дёрнулся, как будто очнувшись от забытья. – Блядь, – прошипел он с оттенком глубочайшего раздражения, но на сей раз направленного не на Гарри, а на самого себя. – Мы же… маги, блин. Он вытащил свою палочку – благородное, тёмное дерево и, не глядя на Гарри, провёл ею над своими собственными одеждами, пробормотав чёткое зклинание. С него буквально струйками побежала влага, собираясь в мутный шар воды, который Драко отбросил палочкой в сторону, где он с тихим хлюпом разлился по камням. Его мантия, рубашка и брюки стали сухими и слегка помятыми. Потом он, всё ещё с недовольным видом, развернулся к Гарри: – Двинешься прикончу, Поттер, – бросил он и повторил заклинание. Гарри почувствовал странное, щекочущее ощущение, будто его обдули тёплым ветром, и тяжесть мокрой ткани мгновенно исчезла. Одежда была сухой, тёплой и пахла, как ни странно, дымком и чем-то хвойным – не озерной тиной. Драко продолжил, уже накладывая на обе их мантии чары мягкого, постоянного тепла. Исчез последний озноб. Внезапная, роскошная волна тепла окутала их, как невидимое одеяло. Гарри аж застонал от облегчения. – Спасибо, – выдохнул он, чувствуя, как жизнь потихоньку возвращается в конечности. – Должен будешь, – сказал Драко, но в его тоне не было прежней колкости. Была усталая практичность. – Просто не вижу смысла в героической смерти от гипотермии после всего этого цирка. Теперь, когда леденящий холод отступил, их близость из вынужденной стала осознанной. Они по-прежнему сидели плечом к плечу, спины к холодной стене, но теперь тепло от зачарованных мантий создавало между ними уютный, почти интимный кокон. Они инстинктивно придвинулись ближе, как пингвины в антарктическую стужу, делясь теплом. Плечо Драко плотно прижалось к плечу Гарри, от бедра до колена ощущалось твёрдое, тёплое присутствие другого тела. И заговорили. Сначала о пустяках, о том, как противно было лезть в ледяную воду во второй раз. О том, как Поразительно, что гиппогрифы вообще их терпят. О вкусе размокшего имбирного пряника. Потом разговор, сам собой, стал глубже, спокойнее, без прежних острых граней. – Ты тогда сказал, – начал Гарри, глядя на свои руки, – «с нашими факультетами». Понимаешь, это… иронично. Драко повернул к нему голову, бровь взметнулась вверх: – В том смысле, что я – злобный слизеринец, а ты – благородный гриффиндорец? Да, Поттер, я в курсе. Это основа всей нашей мифологии. – Нет, – Гарри качнул головой. – Я о другом. Распределяющая шляпа. Она… хотела отправить меня в Слизерин. Тишина повисла на секунду, наполненная только далёким завыванием ветра. – Что? – голос Драко прозвучал приглушённо, как будто он не расслышал. – В самом начале, она сказала, что я мог бы стать великим в Слизерине, что у меня есть… амбиции. Тёмная сторона, наверное. Я просто очень-очень сильно не хотел туда идти. Драко молчал так долго, что Гарри уже начал нервничать. Потом тот тихо, с какой-то горькой усмешкой, произнёс: – Вот это поворот. Значит, могла бы сложиться совсем другая история, да? Гарри Поттер, гордость Слизерина. Золотой мальчик Дамблдора в зелёно-серебристой мантии. – Он покачал головой. – А я? Наверное, из чистой злости к отцу подался бы в Гриффиндор, стал бы лучшим другом Уизли. Какой кошмар для всех приличных людей. Они оба фыркнули – тихо, неуверенно. Это была странная, сюрреалистичная мысль. Мир, в котором их пути могли бы пересечься под другими флагами. Гораздо проще. Или, возможно, ещё сложнее. – Не думаю, что это что-то изменило бы, в конце концов, – наконец сказал Драко, и его голос потерял шутливый оттенок. – Факультет это просто форма. Содержание… – Он запнулся и неожиданно резким движением отодвинул рукав своей мантии и рубашки, обнажив левое предплечье. Гарри замер. Даже в полумраке башни было видно. Тот самый след. Метка. Но не та, чёткая и зловещая, что была когда-то. Она была изуродована. Покрыта сеткой грубых, неровных шрамов, как будто её пытались выжечь, соскоблить, разорвать, но сквозь эту паутину повреждённой кожи всё ещё проступал тусклый, призрачный контур – зловещая змея, выползающая из черепа. – Я пытался, – тихо сказал Драко, не глядя на Гарри, а смотря на свой шрам с таким отвращением и болью, что у Гарри сжалось сердце. – После всего. Всеми способами. Зельями, заклинаниями, даже… ножом и не только нашими, но и маггловскими. Но это часть меня, на магическом уровне, она вросла, не стирается. Он потянул рукав обратно, быстро, будто стыдясь: – Я сожалею. О том, что принял её. О том, что значил. О том, кем я стал из-за неё. – Он сделал паузу, и его следующий взгляд на Гарри был прямым и беззащитным. – Но сжечь её нельзя. Можно только нести. И стараться, чтобы то, что пришло после, перевесило. Гарри не знал, что сказать. «Всё в порядке» – было бы ложью. «Я понимаю» – слишком пафосно. Вместо этого он просто снова придвинулся, плотнее прижавшись плечом к плечу Драко, давая понять то, что не мог выразить словами. Тепло от мантий и тихое, почти неприметное биение плеча Драко о его плечо создавали странный, гипнотический покой. Звёзды застыли в своих чёрных глубинах, и даже ветер, казалось, притих, затаившись в каменных щелях башни. В этом безмолвии, после откровений о шляпе и шрамах, слова рождались сами, выплывая из тишины, как пузыри со дна тёплого источника. – Завтра, – сказал Гарри, не отводя взгляда от тёмного свода, – после всех занятий… не пойдёшь ли ты поужинать? Не в зале. Там… у эльфов, на кухнях тихо и… яблоки там есть. Он чувствовал, как Драко слегка напрягся рядом: – Яблоки, Поттер? – голос его прозвучал нарочито плоским, с привычной, оборонительной усмешкой. – Я, на случай если ты не заметил, не единорог, чтобы меня приманивать фруктами. – Но ты их ешь, – мягко настаивал Гарри. Он наконец повернул голову, чтобы посмотреть на него. В полумраке черты Драко были резкими, но уже без прежней ледяной замкнутости. – Я видел. Часто. И тогда на башне. Когда ты… – он запнулся, чувствуя, как тепло разливается по его щекам, но продолжил, – когда ты меня поцеловал. Я почувствовал вкус яблока. Драко замер. Его серебристые глаза, отражающие лунный свет, расширились на долю секунды, а потом сузились: – Ты ведёшь учёт всех моих гастрономических пристрастий? Это начинает смахивать на манию, – сказал он, но в его тоне не было прежней язвительности. Было лёгкое, смущённое раздражение. – Не всех, – покачал головой Гарри. – Только тех, что… имеют значение. Ты ешь только зелёные, да? Кислые. Не сладкие красные. Он сказал это не как вопрос, а как констатацию. И тут же пожалел. Потому что наступила тишина, густая и многозначительная. Он видел, как мышцы на скуле Драко напряглись. – И что, Поттер? – тихо спросил Драко, и в его голосе зазвучала опасная, ровная нота. – Ты сейчас будешь проводить сравнительный анализ? Вкусы, запахи… Прелестно. Гарри вздохнул, понимая, что зашёл на минное поле, но отступать было уже поздно. Слишком много было сказано и без того: – Нет анализа, – произнёс он так же тихо. – Просто констатация. Когда меня целовала Джинни это всегда пахло сладкими красными яблоками. Пирогами, согретым сидром. Теплом. А с тобой… – он сделал паузу, собираясь с духом, – с тобой это совсем другой вкус. Зелёное яблоко. С хрустом. Кислинкой, от которой сводит скулы. И мне нравится этот вкус. Последняя фраза повисла в воздухе, смелая и беззащитная одновременно. Драко несколько секунд просто смотрел на него, его лицо было нечитаемым. Потом он, безо всякого предупреждения, резко поднял руку и отвесил Гарри короткий, несильный, но отчётливый подзатыльник – скорее жест раздражённого брата, чем врага. – Кретин, – выдохнул он, и в его голосе прорвалось настоящее, живое негодование. – Отвратительное, абсолютно непоэтичное и до жути буквальное сравнение. И зачем ты вообще вспомнил об Уизли сейчас? Но несмотря на раздражение, на подзатыльник, на язвительный тон, Гарри увидел кое-что ещё. Уголок рта Драко дрогнул, будто пытаясь подавить что-то, совершенно не соответствующее его гневной тираде. И его ухо не покраснело от ярости, а лишь слегка порозовело. – Ну? – не унимался Гарри, потирая затылок, но внутри у него что-то ёкнуло от надежды. – Что «ну»? – огрызнулся Драко, отворачиваясь. – Пойдёшь? На ужин? За яблоками? Драко закатил глаза так театрально, будто обращался к небесам с мольбой о терпении: – Чёрт с тобой, Поттер. Да, пойду. Только ради того, чтобы ты перестал нести эту ересь про вкусы и запахи. И если хоть один эльф на меня странно посмотрит… – Они не посмотрят, – быстро пообещал Гарри, и на его лице, наконец, расцвела та самая, немного дурацкая, до ушей улыбка, которую Драко не видел со дня их триумфа на плацу. – Они будут слишком заняты, подкладывая тебе самые зелёные и кислые яблоки из своих кладовых. Драко что-то сказал в ответ, но это уже не имело значения. Согласие было получено. Неловкое, вымученное, огрызающееся, но настоящее и когда они наконец решились спуститься вниз, уже под утро, их шаги по холодным ступеням были легче. Не потому что исчезли все проблемы, а потому что появился завтрашний день и в нём был пункт «ужин». Не «свидание». Не «тайная встреча». Просто ужин. У эльфов. С яблоками. И это, как ни крути, было началом чего-то нового, пусть и с подзатыльником в качестве отправной точки.