Я не вернусь.

Драко разглядывал его так, словно видел впервые. Его взгляд скользил по взъерошенным чёрным волосам, по шраму на лбу, по зелёным глазам, расширенным от алкоголя и нервного ожидания. Он видел смущение, дрожь ресниц, нерешительный изгиб губ. Видел не Поттера-знаменитость, не Поттера-врага, а просто Гарри – растерянного, неловкого, слишком смелого для своего же блага. Гарри, под этим тяжёлым, анализирующим взглядом, пытался собрать мысли в кучу. В голове крутились обрывки фанфика, воспоминания о поцелуе, жгучий вкус виски и ледяное признание Драко о прошлом. Он глубоко, с дрожью, вдохнул. – Может… – его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине комнаты. – Может, нам… попробовать? То, что… в том дурацком фанфике? Не так, конечно, но… просто чтобы понять… Он не успел договорить. Драко хмыкнул – коротко, беззвучно, и его рука молниеносно взметнулась. Но не для пощечины. Длинные, холодные пальцы обхватили горло Гарри, не сжимая по-настоящему, но и не позволяя отстраниться. Большой палец лег на пульсирующую артерию у самой челюсти. Это был жест контроля. Границы. Драко наклонился так близко, что его губы почти касались уха Гарри, а дыхание, пахнущее виски и чем-то острым, обожгло кожу. – Я не педик, – прошептал он, и каждый слог был отточен, как лезвие, и вязок, как смола. – И никогда им не буду. Малфой, особенно с Пожирателем Смерти. Последние слова он выдохнул прямо в ухо, вложив в них всю горечь давней, незаживающей обиды. Это была та самая фраза, брошенная Гарри когда-то в пылу ссоры, отравленная презрением и ненавистью. Теперь Драко возвращал её, как отравленный клинок, вкладывая в неё новый, двойной смысл. Он не только напоминал о жестокости тех слов. Он говорил: «Ты сам назвал меня этим. Ты видел во мне только это. И теперь, когда ты здесь, чего ты ждёшь?» В его голосе не было ни злости, ни страха. Было отчаянное, почти яростное испытание. Он подставлял Гарри самое больное, самое уродливое место своей души, смотрел прямо в его глаза и ждал. Ждал, отшатнется ли он в ужасе, рассердится ли, начнет оправдываться. Ждал любой реакции, которая подтвердила бы, что ничего не изменилось. Что Гарри по-прежнему видит в нём только «Малфоя, Пожирателя Смерти». Но Гарри не отшатнулся. Его собственные руки поднялись и накрыли руку Драко на своей шее. Не чтобы оторвать её. Чтобы почувствовать. Он чувствовал тонкий, почти неосязаемый тремор в тех холодных пальцах. Видел, как в серых глазах перед ним, таких близко, бушует настоящая буря – не высокомерия, а абсолютной, обнажённой уязвимости и вызова одновременно. – Я знаю, – тихо сказал Гарри, и его голос, хоть и приглушенный рукой на горле, звучал чётко. – Я знаю, кто ты. И я знаю, что сказал тогда. И это была… одна из самых глупых моих ошибок. Он не сказал «прости». Это слово было бы слишком мало и слишком легко. Он просто держал его руку на своей шее, принимая и этот жест, и боль, стоящую за ним, как часть того сложного, травмированного, невероятно живого человека, что стоял перед ним. Он не отводил взгляда, позволяя Драко видеть в его глазах не жалость, а признание этой боли и упрямое, непоколебимое желание быть здесь, несмотря на неё. Драко замер. Его пальцы на горле Гарри не сжались сильнее, но и не ослабли. Они просто застыли, будто превратились в камень. В его глазах буря не утихла – она замерла на пике, застыв между яростью и чем-то бесконечно более хрупким. Дрожь в его руке стала ощутимее. Гарри не шевелился. Он позволил этой дрожи пройти сквозь свои пальцы, впитать её, как впитывал когда-то боль от шрама на лбу. Он смотрел в эти серые, штормовые глаза и видел не врага, а мальчика, которого он когда-то, в другом мире, мог бы назвать другом. Видел подростка, сломленного войной, который пытался найти хоть какую-то точку опоры в хаосе, и нашёл её в жестокости, потому что другой ему не показали. Видел юношу, который сжёг свой рисунок от страха, а теперь держал его за горло – от того же самого, животного страха быть снова отвергнутым. – Ты не Пожиратель Смерти, – тихо, но очень чётко сказал Гарри. Каждое слово было весомо, как клятва. – Не сейчас. И тогда… тогда ты был испуганным мальчишкой, который пытался спасти свою семью единственным способом, который знал. Я был таким же испуганным мальчишкой. Только у меня был Дамблдор. А у тебя… – он не договорил, но его взгляд сказал всё: А у тебя был только он. Волан-де-Морт. Он медленно, давая Драко время отпрянуть, снял свою руку с его руки и вместо этого поднял её к его лицу. Кончики пальцев едва коснулись виска, где пульсировала тонкая жилка: – Я вижу тебя, Драко. Не фамилию. Не мантию. Не даже этот шрам, – его пальцы скользнули вниз, не касаясь кожи, лишь обозначая траекторию к его скрытому под рубашкой предплечью. – Я вижу того, кто рисует в темноте. Кто знает вкус зелёного яблока. Кто летает на гиппогрифе, потому что я, идиот, позвал его в бездну. И кто теперь стоит здесь, держа меня за глотку, потому что боится, что я опять начну лгать. Драко закрыл глаза. Его ресницы, светлые и неожиданно длинные вблизи, отбросили тень на бледные щёки. Рука на горле Гарри наконец ослабла, её хватка превратилась в простое прикосновение, а потом и она упала. Он не отстранился. Его лоб почти касался лба Гарри. – Замолчи, Поттер, – прошептал он, но в его голосе не было сил для привычной колкости. Только усталость и капитуляция перед этой новой, невыносимой честностью. – Ты говоришь слишком много. И слишком… для тупого Гриффиндорца. – Тогда, может, просто не будем говорить? – предложил Гарри, его собственный голос прозвучал хрипло от напряжения и близости. Он не стал ждать ответа. На этот раз его поцелуй не был ни робким прикосновением, ни пьяной попыткой копировать прошлый опыт. Он был медленным. Вопрошающим. Он давал пространство для отступления на каждом миллиметре. Его губы коснулись губ Драко, и он почувствовал, как тот замирает, а потом – едва уловимо – выдыхает. Этот выдох был сдачей. Капитуляцией не перед Гарри, а перед самим собой, перед тем чувством, которое он так отчаянно пытался сжечь, вырезать, утопить. Драко поцеловал его в ответ. Это не было страстным порывом из фанфика Пэнси. Это было что-то гораздо более сложное и реальное. Это было признание. Признание боли, страха, одиночества и того крошечного, хрупкого мостика, который они, против всех возвели, сумели перекинуть через пропасть между своими мирами. Его руки вновь нашли талию Гарри, но не стали притягивать его ближе, а просто легли там, как якоря, будто ища точку опоры в этом новом, нестабильном мире. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, их лбы снова соприкоснулись. В комнате было тихо, только треск поленьев в камине и их собственное, синхронное дыхание. – Этот зелёный, – тихо сказал Драко, не открывая глаз, – цвет твоих глаз, идиот. Комната это знает. Даже когда ты не здесь. Гарри улыбнулся, чувствуя, как что-то тёплое и огромное расправляется у него в груди: – Значит, это всё-таки наша комната? – Не торжествуй раньше времени, Поттер, – пробормотал Драко, но в его голосе не было прежней остроты. Была лишь глубокая, бездонная усталость и странное, непривычное спокойствие. – Это всего лишь комната. А мы ещё не знаем, кто мы. – Знаем, – возразил Гарри, и его пальцы осторожно вплелись в светлые волосы на затылке Драко. – Мы – два идиота, которые чуть не убили друг друга, а теперь целуются перед камином. И для этой ночи, под взглядом изумрудных подушек и в тепле магического огня, этого и правда было достаточно. Всё остальное – факультеты, прошлое, будущее, – могло подождать до утра. Мерцающий огонь в камине отбрасывал тёплые, пляшущие тени на стены. Тишина в комнате Требования была густой, уютной, налитой покоем, которого Драко не ощущал, кажется, никогда. Гарри сидел рядом, его плечо всё ещё прижато к плечу Драко, дыхание уже выровнялось после всего. И вот случилось нечто ещё более невозможное, чем все предыдущие невозможные вещи этого вечера. Гарри, словно его кости вдруг превратились в тряпку, медленно сполз по дивану. Сначала его голова коснулась плеча Драко, потом, с тихим, бессознательным вздохом, он опустился ниже, пока не оказался полулёжа, его голова устроилась на коленях Драко, а сам он свернулся калачиком на оставшемся пространстве дивана, прижавшись плечом к его бедру. Через мгновение раздалось тихое, ровное посапывание. Драко застыл. Его тело напряглось, как у дикого зверя, почуявшего капкан. Он смотрел вниз на эту чёрную, вечно взъерошенную голову у него на коленях. На расслабленное лицо с приспущенными очками, на шрам, который при тусклом свете казался просто бледной полоской. Поттер. Гарри, мать его за ногу, Поттер, Национальный Герой, Избранный. Спит у него, Пожирателя Смерти, на коленях, как бездомный пёс. Первой реакцией была ледяная волна паники. Оттолкнуть. Встать. Уйти. Вернуть всё в безопасные, понятные границы: насмешки, злость, холод. Но его тело не слушалось. Оно было заворожено тяжестью этой головы, ритмичным подъёмом и опусканием грудной клетки под его боком. Потом, будто само собой, его рука поднялась. Длинные, всегда такие точные и контролируемые пальцы, которые только что сжимали горло этому же человеку, опустились на чёрные волосы. Коснулись. Волосы были удивительно мягкими, пушистыми у корней и колючими на концах. Палец непроизвольно провёл по виску, сдвигая прядь со шрама. Что он делает? Вопрос висел в пустоте его сознания без ответа. Он не понимал. Не понимал этого глухого, тёплого сжатия где-то под грудной клеткой, когда Гарри во сне глубже прижался к его бедру. Не понимал, почему его рука, вместо того чтобы остановиться, продолжила движение. Он начал гладить. Сначала неуверенно, будто боялся разбудить. Потом – ритмичнее, водя круги по воротнику рубашки, по ключице, ощущая под пальцами тёплую кожу и твёрдую кость. Каждый круг как будто стирал слой старого напряжения, оставляя под ним что-то новое, странное и пугающе безмятежное. Он водил кончиками пальцев по виску, по линии челюсти, иногда задевая дужку очков. Его мысли, обычно острые и язвительные, расплылись, как тушь в воде. Не было анализа. Не было планов. Не было даже привычного самоедства. Было только это: тепло от спящего тела, тихий звук дыхания, шелест ткани под его ладонью и необъяснимое чувство непринадлежности. Не так. Чувство присутствия. Того, что в этой комнате, в этот момент, он не один. И этот «другой» не требовал от него ничего. Ни битвы, ни масок, ни оправданий. Просто позволял ему вот так сидеть и гладить его по волосам, как какому-то… домашнему животному. – Это ненормально, – попытался протестовать последний оплот его разума. – Это опасно. Это всё разрушит. Но тело, усталое тело, пережившее войну, падение, ледяную воду и шок от собственной откровенности, не хотело слушать. Оно тонуло в этом покое. Глаза Драко стали тяжелеть, веки наливаться свинцом. Рука на волосах Гарри двигалась всё медленнее, круги становились шире, небрежнее. Он больше не боролся. Он просто наблюдал за тем, как его собственная броня, тихо и беззвучно, трескается и осыпается здесь, в безопасной тишине волшебной комнаты, под рукой, лежащей на голове спящего врага, который, кажется, уже давно перестал быть врагом. А кем он стал – Драко так и не успел определить. Его голова откинулась на спинку дивана. Последнее, что он почувствовал перед тем, как тёмная, тёплая волна накрыла его с головой, – это лёгкое движение Гарри, который во сне бессознательно потянулся, ещё крепче прижавшись к нему. И Драко, уже наполовину в царстве снов, не отстранился. Его рука так и осталась лежать в чёрных волосах, а по губам, совершенно без его ведома, скользнуло что-то, очень отдалённо напоминающее смиренную, уставшую улыбку. Впервые за много-много лет он заснул не в одиночестве, а чувствуя вес другого человека на себе, и этот вес почему-то не давил, а, наоборот, удерживал его от распада в тихой ночи. Декабрь в Хогвартсе наступал не спеша, но неумолимо. Он вползал в замок вместе с первыми, по-настоящему колючими морозами, которые серебристым инеем покрывали зубцы башен и выводили на окнах сложные, ажурные узоры. Каждое утро ученики, спеша на завтрак, оставляли на стёклах запотевших коридоров отпечатки ладоней, через которые пробивалось низкое, бледное солнце. Воздух снаружи стал хрустальным и звонким. Запретный лес, ещё недавно полный тёмных, рыжих и багровых сосен, теперь стоял, затаившись под толстым, пушистым одеялом. Деревья гнулись под тяжестью снежных шапок, а каждое дуновение ветра поднимало с ветвей целые облака алмазной пыли. Озеро сковал лёд – не гладкий, как зеркало, а неровный, изломанный, будто вода замерзала в момент шторма. Совам приходилось туже закутываться в перья, а гиппогрифы, чьи силуэты иногда мелькали на опушке, казались бледными, почти призрачными на фоне белизны. Но если снаружи царила ледяная, величественная тишина, то внутри замка кипела жизнь, согретая и раскалённая предпраздничной суетой. Хогвартс готовился к Рождеству. Залы и галереи постепенно преображались. Невидимые глазу эльфы, а может, и сам замок, проникнутый духом праздника, ежедневно добавляли новые детали. Появились гирлянды из падуба и омелы с волшебными, никогда не увядающими ягодами, которые переливались, как настоящие рубины. Вдоль стен выстроились ряды сказочных фигурок: танцующие тролли в колпачках, гномы с фонариками, серебристые единороги, от которых исходило мягкое сияние. По углам зашипели и затрещали настоящие, огромные рождественские поленья – Йольские Блёки, которые горели ровным, тёплым пламенем, распространяя аромат смолы и печёных яблок и корицы. Учёба, однако, не собиралась сдаваться. Напротив, казалось, преподаватели, подгоняемые приближением конца семестра, решили выжать из учеников все соки. Горы домашних заданий выросли до альпийских высот. Профессор Макгонагалл требовала безупречного превращения еловых шишек в стеклянные шары, что было невероятно сложно из-за их асимметричной формы. Профессор Стебель задала составление пятифунтового трактата о зимних свойствах мандрагоры. Даже профессор Флитвик, обычно добродушный, устроил серию сложнейших практических занятий по заклинаниям, создающим иллюзию падающего снега – у многих получался лишь жалкий мокрый дождь или, что хуже, град из карамели. Студенты жили в странном ритме, балансируя между стрессом и предвкушением. Библиотека была переполнена даже по вечерам: шелест пергамента смешивался с шёпотом о подарках и будущих планах на каникулы. Гермиона Грейнджер, как обычно, была эпицентром организованного хаоса: она составляла графики повторения для себя, Гарри и Рона, параллельно вышивая сложное заклинание защиты на рождественских носочках для дома эльфов. Рон же большую часть времени проводил, мечтательно смотря в окно или строя планы, как обыграть Слизерин в предстоящем товарищеском матче по квиддичу на заснеженном поле. Атмосфера была пронизана волшебством. В столовой по утрам пахло не только овсянкой и жареным беконом, но и имбирным печеньем и глинтвейном, который, конечно, был безалкогольным, но от этого не менее ароматным. По вечерам в гостиной Гриффиндора кто-нибудь обязательно брался за волшебную гитару или флейту, и звучали старые, тёплые песни. Даже в гостиной Слизерина, в её прохладной, подводной полутьме, появились украшения – элегантные, из серебра и тёмно-зелёного шёлка, но украшения. Призраки, включая Почти Безголового Ника, с важным видом разгуливали по коридорам, обсуждая предстоящий Пир Призраков – свой собственный, особый праздник. И на фоне всей этой суеты, ярких красок и всеобщего, почти детского возбуждения, двое конкретных учеников ощущали всё особенно остро. Для них праздничная мишура была одновременно и убежищем, и вызовом. Общие радости подчёркивали их особенность, их тайну, которая висела между ними невидимой, но прочной нитью. Они ловили себя на том, что ищут глазами друг друга в переполненной столовой, встречаясь взглядами на секунду – быстрой, тёплой, украдкой, – а потом так же быстро отводя их. Они замечали мелочи: как один поправляет мантию, как другой отряхивает снег с волос, войдя с улицы. Им казалось, что праздничный шум немного приглушён, когда они находились рядом, даже если их разделял весь зал. Снег падал за высокими витражными окнами, медленно и величественно. Огни в окнах замка горели всё ярче, обещая тепло, уют и какую-то возможность. Возможность перевести дух. Возможность, хоть на несколько праздничных дней, притвориться – или, может, перестать притворяться – просто учениками, загадывающими желания под искрящуюся гирляндами ёлку в Большом зале. Приближалось Рождество, а с ним – пауза в привычном течении жизни, мгновение, когда даже самые тяжёлые истории можно было ненадолго отложить в сторону, завернув в блестящую бумагу и перевязав лентой, словно подарок, который ещё предстоит разобрать. На очередной день за ужином в Большом Зале висел привычный гул голосов и звон посуды. Гипнотизирующий аромат жареной курицы и пряного глинтвейна смешивался с запахом хвои от гигантских рождественских ёлок. Гарри, сидевший между Роном и Гермионой, отодвинул свою тарелку. В груди у него колотилось что-то острое и безрассудное, знакомое со времён ночных полётов. Он поймал взгляд Драко через зал. Тот сидел, отстранённо ковыряя вилкой в еде, его профиль был обращён к высокому витражному окну. Не сказав ни слова своим друзьям, Гарри поднялся и пошёл. Не к выходу. Через проход между столами, мимо удивлённых пуффендуйцев, прямо к зелёно-серебристому морю Слизерина. Гул в той части зала начал стихать по мере его приближения, словно кто-то выключил звук. Десятки пар глаз уставились на него: холодные, оценивающие, враждебные. Он почувствовал, как спина под мантией стала мокрой. Но ноги несли его вперёд. Драко, заметив движение краем глаза, резко повернул голову. Его лицо, обычно бесстрастное, исказилось на мгновение чистой, животной паникой. Он замер, словно оленёнок в свете путевых огней. – Место свободно? – громко спросил Гарри, указывая на пустующее место напротив Драко, рядом с Паркинсон. Воцарилась мёртвая тишина. Забини, сидевший слева от Драко, медленно положил нож: – Осторожно, Поттер, – прошипел он сладким, ядовитым голосом. – Зелёный цвет может оказаться заразным. Или ты уже настолько отчаялся в обществе своего… стада? Гарри проигнорировал его. Он смотрел только на Драко. Тот, бледный как снег за окном, сжал вилку так, что костяшки побелели. Его взгляд кричал: «Уйди. Что ты делаешь?» Гарри сел. Скрип табурета прозвучал невероятно громко. – Так, – начал он, будто обсуждая погоду. – Рождество на носу. Что хочешь в подарок? Тишина стала абсолютной. Даже на соседних столах перестали есть. Драко уставился на него. В его глазах бушевала буря – ярость, стыд, паника и что-то ещё, невыразимо уязвимое. Он ничего не сказал. Просто сидел, парализованный. Гарри, чувствуя, как адреналин звенит в ушах, перевёл взгляд на Паркинсон. Она смотрела на него с ледяным, непроницаемым презрением, но в её сцепленных пальцах читалось напряжение. Гарри вытащил из-за пазухи аккуратно свёрнутый пергамент – тот самый, и шлёпнул им на стол перед ней. – На, твоё, – сказал он просто. – Очень… содержательно. Жду продолжения. Особенно после той сцены в оранжерее с ядовитым плющом. Остроумно. Пэнси Паркинсон покраснела. Не девичьим румянцем, а тяжёлой, багровой волной от шеи до самых корней волос. Её губы задрожали. Она хотела что-то сказать, но не смогла издать ни звука. Гарри, не обращая больше на неё внимания, взял со слизеринского стола ярко-оранжевый мандарин, очистил его одним движением, закинул дольку в рот. Потом, жуя, обвёл взглядом застывших слизеринцев: – Кстати. Патронус умеете вызывать? – спросил он небрежно, как будто спрашивал о домашнем задании. Забини фыркнул. Его раздражение начало сменяться каким-то странным, заинтересованным любопытством: – Не думаю, что это в списке обязательных навыков для цивилизованного человека, Поттер, – сказал он, и в его голосе уже не было чистой злобы. Была насмешка, почти товарищеская. – Но если тебе так интересно – нет. Наш факультет, как правило, не отличается такой… солнечной дисциплиной ума. Да и во всём Хогвартсе, я сомневаюсь, кто-то, кроме твоих верных пёсиков, способен на такое трюкачество. – Трюкачество, – повторил Гарри, кивая. В его зелёных глазах вспыхнул озорной, опасный огонёк. – Это когда ты прячешься за папину мантию и деньги. А патронус – это когда тебе не за что прятаться, и ты всё равно должен светить. Разницу улавливаешь, Забини? Или твой мозг слишком занят подсчётом галлеонов в семейном банке? Забини не обиделся. Напротив, уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки. Ему, видимо, нравилась эта игра, эта наглая, непредсказуемая атака. Драко всё ещё молчал. Он, казалось, отключился, уставившись в свою тарелку, но каждое его мускульное напряжение выдавало тихий ужас. – Значит, решено, – громко заключил Гарри и, будто ставя точку в совещании, хлопнул ладонями по деревянной столешнице. Звонко. Все вздрогнули. Он поднялся, отодвинул скамью. Его взгляд упал на младшекурсника-слизеринца, сидевшего рядом и смотревшего на него с абсолютно круглыми от ужаса глазами, будто Гарри был призраком Кровавого Барона. Гарри наклонился к нему, толкнул его легонько в плечо: – Чего кислый такой? Не тушуйся. Кушай вон, апельсинки, тыкву. Расти большой, – сказал он почти по-дружески, снова взял со стола мандарин и, подкинув его в воздухе, развернулся и пошёл обратно к гриффиндорскому столу. Он шёл ровно, не оборачиваясь, чувствуя на спине жжение десятков взглядов. Только когда он рухнул напротив Рона и Гермионы, его накрыло. Тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью, будто в лихорадке. Он схватился за края стола, чтобы его не было видно, но колени под столом стучали, а пальцы дрожали так, что он не мог удержать кусок. Рон, наблюдавший за всей сценой с открытым ртом, теперь давился смехом, хлопая себя по колену: – Мерлин, Гарри! – выдавил он сквозь хрип. – Ты видел их рожи? У Забини, кажется, сейчас синкопе случится! А Паркинсон! Она похожа на перезрелую сливу! Гермиона же смотрела не на Гарри, а через зал. Её взгляд был аналитическим, острым: – Малфой, – тихо сказала она. – Он до сих пор не пошевелился. Сидит и смотрит в пустоту. Как будто его громом поразило. Гарри кивнул, не в силах выговорить ни слова. Дрожь понемногу начала отпускать, оставляя после себя пустоту и дикое, первобытное облегчение. Он сделал это. Пересёк черту и мир не рухнул. Стол Слизерина не провалился в преисподнюю. А самое главное – он сам не сгорел от стыда. Напротив, где-то глубоко внутри поселилось странное, лихое удовлетворение. – Ты, – Гермиона наконец перевела взгляд на него, и в её глазах читалось не осуждение, а озадаченное уважение, – ты сам сейчас напуган до полусмерти. Я вижу, как ты трясёшься. – Да, – хрипло выдохнул Гарри и неловко ухмыльнулся. – Очень. Но, кажется, оно того стоило. Он рискнул бросить ещё один взгляд через зал. Драко всё ещё сидел неподвижно, но теперь его взгляд был опущен в тарелку, а рука медленно, очень медленно разжимала вилку. И по тому, как сжались его плечи, Гарри понял – буря только начинается. Но он её не боялся. Потому что это была их буря. А значит, они как-нибудь с ней справятся. После завтрака коридоры Хогвартса гудели от предрождественской суеты. Гарри, Рон и Гермиона, окружив Полумну Лавгуд, обсуждали странные свойства омелы, используемой в защитных зельях. Луна говорила что-то о «ныряющих носорожках», но её взгляд вдруг стал расфокусированным и поплыл куда-то за спину Гарри. Она мягко отступила на шаг, её бледные глаза расширились. – Ой, – тихо сказала она. – Твоя аура… она сегодня колючая, как льдистая корка. И за тобой идёт серебристая змейка с очень сердитыми глазами. Гарри не успел ничего понять. Резкий рывок, удар в спину – и его с силой припечатали к холодной каменной стене. Воздух с хрипом вырвался из лёгких. Предплечье впилось ему в горло, пережимая дыхание. Перед глазами поплыли тёмные пятна, а в них – бледное, искажённое яростью лицо Драко Малфоя. В сантиметре от его глаза дрожал кончик волшебной палочки. – Что ты себе позволил, Поттер? – шипел Драко, его голос был низким, хриплым от бешенства. Каждое слово обжигало, как пар. – Что это был за дешёвый цирк? Ты решил, что можешь… Он не договорил. Рон, не издав ни звука, метнулся вперёд, как рыжий комок ярости. Он врезался в Драко плечом, отшвырнув его от Гарри. Драко, пошатнувшись, едва удержал равновесие. – Отлипни от него, слизь! – рявкнул Рон, вставая между ними, его кулаки были сжаты, а лицо пылало. – Ты совсем рехнулся, Малфой? Ищешь, чтобы тебе морду набили? Я с удовольствием! Сзади, прислонившись к стене, Забини усмехнулся, сложив руки на груди. – Оборона друга, какая трогательная сцена, Уизли. Прямо как у дворовых псов – один гавкает, остальные подбегают. Гермиона и Паркинсон стояли по разные стороны от схватки, застыв. Гермиона сжала губы, её взгляд метался между Гарри и Роном, оценивая ситуацию. Паркинсон же наблюдала с ледяным, почти научным интересом, лишь её глаза сузились, следя за каждым движением. Гарри откашлялся, оттирая шею. Боль и нехватка воздуха сменились собственной, чёрной яростью. Он выпрямился, оттолкнув поддерживающего его Рона: – Ты что, спятил, Малфой? – его голос прозвучал хрипло, но злость вытягивала слова, делая их острыми. – Решил показать своим прихвостням, какой ты крутой? – Я решил показать тебе, где твоё место! – выкрикнул Драко, и в его крике слышалась не только злоба, но и что-то сломанное, почти истеричное. Он снова поднял палочку, уже не угрожающе, а указывая на Гарри, как на экспонат. – Эта твоя клоунада за завтраком! Подход! Подарки! Патронусы! Ты что, совсем… Гарри не дал ему договорить. Он резко, с размаху, ударил снизу по руке Драко, выбивая палочку из ослабевших пальцев. Палочка звякнула о камень и откатилась в сторону. В следующее мгновение уже палочка Гарри упиралась острым концом в яремную впадину Драко, прижимая его к противоположной стене. – Не смей направлять на меня палочку, Малфой! – прошипел Гарри в лицо ему, и в его зелёных глазах бушевала настоящая буря. – Никогда. Понял? Их взгляды скрестились – два шторма, два взаимных обвинения, две бездны непонимания и боли. Воздух трещал от напряжения. Рон и Забини уже стояли нос к носу, обмениваясь тихими, отборными оскорблениями. Забини ухмылялся, явно получая удовольствие от злости Уизли. – Гарри, хватит! – резко сказала Гермиона, её терпение лопнуло. Она решительно схватила Гарри за рукав и потянула к себе, одновременно толкая Рона в грудь, заставляя его отступить. – Идём. Сейчас же. Рон, отступая, услышал за спиной язвительный комментарий Забини: – Бегите, клубочки. Аккуратней на лестницах, а то споткнётесь о собственную значимость. Не оборачиваясь, Рон резко дёрнул палочкой за спиной. Над головами Забини и Паркинсон с тихим хлопком материализовался и лопнул небольшой, но очень холодный водяной шар. Ледяная вода окатила их с ног до головы. Паркинсон взвизгнула – высоко, пронзительно, отчасти от шока, отчасти от ледяного холода: –Забини, ты бестолковый соплохвост! – закричала она, тряся мокрыми волосами и швырнув в него намокшей перчаткой, которую только что сняла. – Из-за твоего дурацкого языка! Гермиона, не останавливаясь, почти втащила Гарри и ворчащего Рона за угол. Схватка закончилась так же внезапно, как и началась, оставив после себя мокрый пол, разбросанные вещи, тяжёлое дыхание Драко, прислонившегося к стене, и яростный, унизительный спор двух промокших слизеринцев, который был теперь направлен друг на друга. А Луна Лавгуд, всё это время стоявшая в стороне, тихо заметила никому не адресованное: – Змейка укусила сама себя. Как интересно. Коридор опустел, словно после внезапного шторма. Тяжёлое, прерывистое дыхание Драко отдавалось эхом от каменных сводов. Он стоял, прислонившись к стене, одной рукой сжимая место на шее, где секунду назад ждал кончик палочки Поттера. Там горело. Не от боли – от унижения. От того, что его снова поставили на место. И самое невыносимое – что это сделал он. Забини, отряхивая мокрый рукав, смотрел на него с кривой усмешкой: – Ну что, Малфой? Получил по заслугам от своего нового партнёра по выступлениям? – его голос был сладок, как яд. – Заткнись, Блейз, – прошипела Паркинсон, выжимая воду из своих идеально уложенных волос. Её взгляд, полный холодной ярости, был направлен не на Гарри, а на Драко. – Это всё из-за твоей глупой игры. Ты сам его спровоцировал этим своим… молчанием за завтраком. Выглядел как побитый оборотень. Драко не ответил. Он оттолкнулся от стены, прошёл мимо них, не глядя, и поднял с пола свою палочку. Древесина была тёплой. Он сжал её так, что пальцы заболели, и, не оборачиваясь, зашагал прочь, в сторону подземелий. В ушах звенело. От криков, от своего собственного голоса, который звучал чужим и истеричным. «Что ты себе позволил?» А что он позволил себе? Публичное унижение? Или публичное признание? Грань была стёрта, и Драко больше не понимал, где он находится. Гермиона тащила их вдоль коридора, пока не свернула в безлюдный класс по изучению древних рун. Закрыв дверь, она развернулась к Гарри, скрестив руки на груди: – Объяснись. Сейчас же. Что это было? Гарри, всё ещё дыша рвано, откинул чёлку со лба. Ярость отступала, оставляя после себя пустоту и лёгкую тошноту: – Он напал на меня. Ты же видела. – Я видела, что ты устроил провокацию в Зале! – парировала Гермиона. – Ты подошёл к столу Слизерина, Гарри! Ты дразнил Паркинсон её же работой, ты задирал Забини! Ты спрашивал Малфоя о подарке на Рождество при всём скоплении народа! Что ты ожидал? Букета цветов в ответ? – Он не должен был… – начал Гарри, но замолчал. Что он ожидал? Тихий, понимающий взгляд? Тайную улыбку? В каком мире он живёт? В мире фанфиков Пэнси? Он грубо вскрыл их хрупкое, негласное перемирие, выставив его на всеобщее обозрение. И Драко, загнанный в угол, отреагировал единственным способом, который знал – силой и яростью. – Говнюк испугался, – тихо сказал Рон, неожиданно вступая в разговор. Он вытирал кулак от подтеков крови – видимо, всё-таки задел стену, отталкивая Малфоя. – Не того, что ты его побьёшь. А того, что ты… ну. Выставил его. Перед своими. У них там свои правила, Гарри. Ты его подставил. Гарри посмотрел на Рона, поражённый. Иногда глупая и неуместная проницательность друга заставала врасплох. – Я не хотел его подставлять, – с трудом выдавил он. – Я просто… хотел, чтобы всё было нормально. Чтобы не прятаться. – Нормально? – Гермиона закатила глаза. – Гарри, ты живёшь в Хогвартсе, а не в сказке. Здесь ничего не бывает «просто нормально». Особенно между гриффиндорцем и слизеринцем с такой историей. Особенно после войны. Ты должен быть умнее. Она была права. Он был идиотом. Романтичным, импульсивным идиотом, который чуть не довёл дело до полноценной драки на палочках в коридоре. Мысль о том, с какой лёгкостью он мог наложить на Драко заклинание в ответ, заставила его похолодеть. – Что теперь? – спросил он, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. – Теперь, – вздохнула Гермиона, – ты даёшь ситуации остыть. И Малфою тоже. И, ради всего святого, больше никаких публичных демонстраций. Если у вас есть что-то… общее, – она произнесла это слово с крайней осторожностью, – решайте это на нейтральной территории. Вне стен замка. Или хотя бы вне столовой. Рон фыркнул: – Нейтральная территория… Типа Запретного леса? Или может, на спине у тех гиппогрифов, с которыми вы там носитесь по ночам? Гарри и Гермиона синхронно уставились на него. – Откуда ты знаешь про гиппогрифов? – спросил Гарри. – Пф, – Рон покраснел, но пожал плечами. – Ты возвращаешься в замок на рассвете весь в хвое и с перьями в волосах. И от тебя пахнет… дичью. В прямом смысле. Не нужно быть гением. В классе повисло неловкое молчание. Их тайна, оказывается, не была такой уж тайной. По крайней мере, для самих наблюдательных друзей. – Ладно, – сдался Гарри. – Никаких публичных сцен. Понял. Но внутри он знал, что это не конец. Это была лишь пауза. Глубокая, ледяная трещина прошла между ним и Драко, и теперь предстояло решить – засыпать её пеплом сожжённых рисунков и забыть, или попытаться построить над ней хоть какой-то шаткий мост. И если строить, то как, если каждый шаг воспринимается как объявление войны? Он вышел из класса последним. В коридоре уже никого не было. Только на полу у стены лежала одинокая, зелёная пуговица, оторванная, вероятно, в ходе потасовки. Гарри поднял её, сжал в кулаке. Она была холодной и гладкой. Он не знал, чья она. Но почему-то положил её в карман. Как напоминание. О боли, о гневе, о той опасной, хрупкой грани, на которой они теперь балансировали. И о том, что Рождество, с его обещанием мира и веселья, внезапно стало казаться не убежищем, а новой, ещё более сложной битвой.