Дома

— Отабек? — зовёт Юра и смаргивает тяжёлую дремоту. Перед глазами — будто запотевший полиэтилен. Он не снял линзы и не разобрал постель, уснул прямо так и, когда засыпал, чувствовал рядом тепло. Сейчас он чувствует, что у него замёрзли ноги и что-то внутри. Как ему согреться? Он трёт глаза, и линза на правом уходит далеко под веко. — Юра, ты проснулся? Голос ласковый и тёплый. Матрас прогибается под тяжестью Отабека. Юра не может нащупать линзу. — Мне снился сон, — урчит он зло и раздражённо, — такой дерьмовый сон. Отабек приглаживает его волосы на макушке и молчит — ждёт. Юра смотрит на него одним левым глазом, потом открывает правый и не может им различить даже лица Отабека, так всё смазано, когда без линз. — Приснилось, будто мы с тобой куда-то едем, едем, очень долго едем, по России, по провинциям, я рисую, ты молчишь, а, главное, мне так одиноко и постоянно жутко, только от тебя, как от костра, тепло, как от спички. Боже, господи, а что потом… Линза не поддаётся, и Юрины глаза застилает влага. Он дико злится — правый глаз ещё ладно, а что с левым? Утирает по-чемпионски быстрые сбежавшие вниз слёзы, которые, как из плохо закрученного крана, катятся и катятся, и дорожки не усыхают. — Юр, — Отабек мягко перекатывает его имя на языке, а затем кладёт тёплую руку на плечо, — не мучайся, не рассказывай. — Нет, — упрямится Юра и перехватывает его руку. Он убирает с себя ладонь, чтобы броситься на смуглую шею. С неё не сошёл ещё по неосторожности поставленный тёмный засос, и Юра утыкается в него губами, чувствует, как обнимают его чужие руки, греют и прижимают к себе. Внутри начинает что-то таять. — Мне снилось, — говорит он, — что я один и ты один. Кладбище, квартира, пустая и серая, с диваном, машина, кафе придорожное, там невкусно, но хорошо с тобой. Города, много городов, все российские и замёрзшие, и ты везде впереди меня, а я фотографирую твой затылок на фоне светлого. И тебе плохо, и мне плохо, но мы остаёмся вдвоём против целого мира. Юра прижимается щекой к чужому виску и чувствует косметический запах шампуня и средств для укладки. Волоски слегка покалывают, и он трётся щекой, чтобы ощутить это полнее. — Что мы делали в городах? — спрашивает Отабек. Руки его скрестились на Юриной пояснице. — Убегали, — отвечает он. — Ты воровал машины, угонял их, и я ехал в них с тобой. Нам надо было наскрести денег, чтобы тебя спасти. — Лет в четырнадцать у меня получилось завести автомобиль без ключа, — немного задумчиво вставляет Отабек. — Ты несчастный. Глубокое чёрное море несчастья. У тебя не было дома… — Дом — там, где любимые. Точно не было? Отабек целует его в шею. Ему хорошо и даже немного весело, и он старается подбодрить Юру, который одним левым глазом смотрит в тёмную стену перед собой, уголком зрения ловит рассыпавшиеся к вечеру мягкие смольные пряди, скребёт кончиками пальцев чужой бритый затылок в отстранённой ласке. — Да, — говорит Юра. — Ты шёл ко мне. Так и не дошёл. Он вдруг громко, отчётливо судорожно вздыхает. — Отчего? Заботливые руки на его спине — и всё будто совсем в порядке. — Не дали, — отвечает Юра. — А я всё ждал, ждал тебя. «Пьяный врач мне сказал, что тебя больше нет» и всё такое. У нас осталось столько всего несбывшегося. Я едва ли тебе помог. Мне надо было вести тебя за руку. Нам надо было спаяться и запаять все двери, чтобы никто никуда не делся. Почему кто-то вечно отнимает тебя у меня? — Я никуда не делся. Отабек стирает подушечками пальцев новые дорожки от вновь набежавших злых горьких слёз. — И никуда не денусь. — Почему ты не вернулся домой, ко мне? — Я здесь, с тобой. — Там ты обещал, что всё будет в порядке, и я набил татуху с этими словами на руке. Юра показывает где — царапает бледную тонкую кожу правого предплечья. Отабек осторожно оглаживает следом, закрывая вспухшие полосы царапин. — У нас всё будет в порядке. Нас там нет, мы здесь. — Ты везде это обещаешь. — Всё будет хорошо, — твёрдо говорит Отабек и смотрит серьёзно. — Всегда и везде. Линза всё ещё где-то под верхним веком и натирает глазное яблоко при моргании. Юра шмыгает носом. — Нихера нигде хорошего, — произносит он и отворачивается. — Юр, я всегда рядом с тобой. — Так не бывает. — Разве? — Даже тут ты скоро уедешь, — Юра неверяще качает головой, — в понедельник, в пять вечера вылет. Вон на тумбочке билет. Отабек молчит. — Я же стараюсь, — тихо говорит он после нескольких минут молчания. — Я знаю. Они вновь встречаются в объятии — Юра прижимается щекой к виску, Отабек щекочет шею тёплым дыханием. Перед глазами, когда Юра их закрывает, маячат сизые еловые верхушки, течение быстрой неширокой реки в черте города, высокая стена цвета выцветшей охры. Если поднять голову, она продолжится и вопьётся в стеклянное небо, лишь где-то на вершине разбавившись чьим-то разросшимся на окне фикусом. Он вспоминает дешёвую машину, пропахшую дешёвой химической вонючкой в форме ёлочки — одна сторона едко-красная, другая кислотно-зелёная. Он водит глазами между панельками в спальных районах, сырыми бетонными серыми зданиями, где когда-то был, где что-то важное забыл, и что-то ищет — лаконичный силуэт в чёрном пальто, идущий уверенными неширокими шагами по своим пространным делам, которые касались бы не Юры, но которые он разгрыз бы наживую, чтобы оставить Отабека себе. Тёплый Отабек под его руками, заскучав, сладко ведёт губами вдоль шеи, неспешно и ласково. Юра думает: Вселенная такая большая. Кто знает, что находится в её чёрных складках — может, там стопками уложены другие миры, где миллиарды принятых существами решений имеют своё значение, где воплощаются такие количества разных возможностей или даже невозможностей, что Юра едва ли представить себе сможет. Он и не представляет. Он думает: как всё хрупко. Где-то, может, действительно, Отабека, идущего домой, на полпути не стало. Быть может, где-то там переломался на льду Юра или специально истёр себя в костяную крошку, оставшись в мире совсем один и никому не нужный. В одной из реальностей мальчик Алтын мог опустить голову в самый неподходящий момент и не столкнуться взглядом с Плисецким. Где-то далеко, может, куда более глупый Юра не разглядел в Отабеке океан влекущих загадок, знаний, его алмазной красоты. Может, только здесь всё сошлось так удачно, что в конце концов они оказались сидящими вдвоём в тёмной комнате, оба любимые, оба здоровые и целые, оба с силами жить завтрашний день и ещё тысячи дней после, оба с целями, надеждами, действительной верой в своё всесилие. И это надо просто ценить — каждый момент ценить, и в каждую минуту жизни вгрызаться и вцеловываться, зная, что даже она, так влекуще принадлежащая целиком и полностью лишь ему, неразделимая, никогда больше, кроме этого мгновения, у него не окажется и к нему не вернётся. — Я тебя люблю, — говорит Юра и целует его в высокую смуглую скулу. — И я тебя люблю, — отвечает Отабек. Помолчав, добавляет: — И всё же: что бы ни случилось, ты должен помнить, что ты — всегда особенный и безумно сильный, а я всегда стремлюсь к тебе. Даже если что-то нам мешает, в конце концов это не будет иметь большого значения… — Потому что мы Супербот. Отабек фыркает над ухом. — Больше мы Марвел не смотрим, — звучит грозное предупреждение. — Грёбаные фильмы отечественного производства с дерьмовыми финалами — тоже. Перекрученная высохшая линза наконец выпадает из глаза, и вслед за ней вновь капают слёзы — только с правой стороны.