Тританопия

      Баки трёт виски и морщится — голова готова взорваться как переспевшая дыня в жару под прямыми солнечными лучами. Всё вокруг такое разноцветное и гротескное, несочетающееся — волосы всех оттенков, кроме естественных, режут глазные яблоки и натягивают нерв, рычание моторов, басы музыки и смех кусают уши, новейшие гаджеты и раритетные машины вызывают короткий диссонанс, кислотно-приторные запахи ввинчиваются в ноздри, и ему кажется, что всё это разъедает мозг, превращая в старую замызганную губку.       Это бесит, он хочет вернуться в самолёт, где тихо и удобные сиденья, где пахнет кожей, совсем чуть-чуть фруктами и лавандой. Но, увы, они здесь не на прогулке, и уйти в любой момент назад в свою раковину нельзя.       Сэм толкает его локтем под рёбра, и Баки едва удерживается от того, чтобы не оторвать ему руку и не выбить челюсть, но Сэм его свирепости не замечет, уставившись на что-то слева.       Баки раздражённо выдыхает и переводит взгляд, тут же шокировано замирая. У одного из зданий стоят три женщины, высокие и мускулистые, одинаковые как на подбор, словно выращенные в местных лабораториях где-то под землёй, в руках у каждой M4A1. Их бледные лица похожи на маски, глаза скрыты за чёрными очками, и они первые местные, у которых волосы естественного каштанового оттенка, собранные в высокие хвосты и перетекающие в косы. Баки бы просто проигнорировал их, как и всех остальных — оружие здесь носит, наверное, каждый первый, и это обыденно. Но они одеты в странные даже для этого города наряды — военные берцы, трусы из металла (если это можно назвать так — просто треугольный кусок на цепочках), блёстки по всей коже, из того же материала высокие воротники и лифчики. У одной это конусы, у другой что-то, похожее на булаву, у третьей грудь обхвачена цельной лентой. Это безумно и дико, но при взгляде на этих почти обнажённых женщин в голове не мелькает ни единой пошлой мысли — они похожи на роботов, и серебристый блеск их тел лишь довершает образ.       Баки сглатывает и совершенно не понимает это место, где пошедший дождь наверняка разъел бы железобетон, этих людей, которые обнажают свои неприглядные стороны в полной мере и без стеснения. Здесь все одеваются непонятно и чудно, повсюду стоят проститутки и проституты, зазывно улыбаясь и не видя клиентов из-за дурмана наркотиков, оружие от ножей до гранатомётов свободно лежит на прилавках мелких торговцев, висит в кобуре у прохожих или торчит из-за пояса штанов. Здесь нет ни грамма чего-то естественного и обычного, и это ощущение диковинности и неизвестности щекочет рёбра. Он привык к бедности, грязи, въевшейся в кожу соли, улыбке и ноющим конечностям. Он привык к страху, крови и земле, к голоду и тяжести винтовки. Он привык к боли, безмолвному подчинению, холоду и стерильности, к белизне электричества и жужжанию руки. Он привык к самостоятельности, скрытности, румынскому и невнятным кускам воспоминаний. Он привык к рутинности, бесполезности, странной еде и лёгкой свободной одежде. Он привык быть один и быть пуст.       Но к этой пёстрости, кислоте и яркости — нет. Это отличается от всего, будто параллельная реальность, будто он Алиса, упавшая в нору или шагнувшая в зазеркалье. Или сумасшедший, раскачивающийся и бьющийся башкой об мягкие стены в бесплодной попытке разбавить сплошной грязно-бежевый красным.       Он прикрывает веки, давая зрению секунду передышки, и когда открывает слепнет от цвета — ярко-морковный, до рези, а рядом насыщенно синий и чуть ниже ядовито-зелёный. Морковными оказываются волосы девушки, стоящей чуть поодаль и курящей электронную сигарету или что-то подобное, синей — кожанка, а зелёными — ботфорты на прозрачном со стразами каблуке и подъёме. Ему любопытно, как она на них ходит — шпилька тонкая и высокая, около шести дюймов, и не кажется особо крепкой. Но в Мадрипуре многие обувают подобное, и мужчины, и женщины, беззвучно на фоне общего шума цокая по асфальту. Он оглядывает её, подмечая латексные шорты, больше похожие на трусы, трупную бледность кожи с синевой, тонкий ремень, прикрывающий соски на маленькой груди и поблёскивающий бронзовой пряжкой. Она может быть как дешёвой проституткой, так и боссом точки сбыта оружия, и эта неоднозначность сбивает с толку, вызывая зудящее беспокойство — Баки привык всегда чётко знать, где свои, где чужие, кто выше по званию, кто ниже, кого можно убить и не получить даже нахмуренных бровей, а на кого смотреть нельзя.       Её лаймовая обувь царапает глаз, притягивая, и Баки часто моргает, пытаясь оторвать внимание от девушки, но она стоит близко, и люди вокруг снуют туда-сюда без остановки, мелькая цветовыми пятнами, и взгляд сам по себе всё равно соскальзывает на неё — красочную линию, застывшую изваянием.       Баки поднимает взгляд выше, гадая, когда её кожа последний раз видела солнце, и кислотно-зелёный снова ловит его, захватывая и окуная в два резервуара с токсином.       Это её радужка, понимает он через мгновение или минуту, и искренне надеется, что это всего лишь линзы, а не результат радиации или экспериментов. Она подмигивает ему, выдыхая сизый дым, и Баки тушуется, фокусируя зрение на её лице целиком — острые скулы, симметричные черты, ничего впечатляющего. Но потом он замечает её губы, накрашенные голубой помадой и выглядящие почти невинно, и память, его личный монстр и мучитель, подкидывает ему воспоминания. Небесно-голубая линия изгибается в улыбке с намёком на насмешку, и этот цвет влепляет ему пощёчину.       Небо где-то, где повсюду лежал снег, наполняя воздух свежестью и сознание умиротворением, было такого цвета — только белый и голубой, разделённые линией горизонта.       У Стива такого цвета глаза.       У Стива были такого цвета глаза.       Он помнит, как любил эти глаза.       Баки смотрит на насмешливое небо и равнодушную кислоту, и ему плохо, ребра покрываются больным инеем, несущим разложение. Вспышка воскрешает образ крохотной кухоньки, бьющий через окно лунный свет и мрак вокруг, дрожь в руках, запах ромашки и мягкость обветренных губ, их горький лекарственный привкус и собственный абсолютный восторг. Он был влюблён и пьян, Стив титаническим усилием и неведанным чудом пережил грипп, и Баки был счастлив до одури и хотел — хотел Стива, хотел быть любимым Стивом, хотел встать на одно колено и подарить кольцо, хотел целовать пшеничные волосы и шептать клятвы верности, хотел, чтобы небо озарилось светом. Но вместо этого небо заволокли тучи, и твёрдый голос прогремел «ты пьян, Баки, иди спать».       И он пошёл спать — на утро сделал вид, что ничего не помнит из-за палёного алкоголя, и линия худых плеч расслабилась, а небо снова стало чистым.       Но Баки уже знал — оно не для него, и ему позволено жить под землёй, довольствуясь крохотным кусочком. И он благодарил за то, что есть, смиренно принимая и не пытаясь больше сделать ни единого лишнего движения в сторону Стива, не пытаясь испачкать его — ведь небо высоко и далеко, прекрасное и безграничное, полное тайн, а грязь проста, примитивна, почти уродлива, и ей никогда не коснуться голубого полотна над собой.       Потому что Баки — грязь, и был ею задолго до Гидры. — Джеймс?       Он вздрагивает, смаргивая наваждение, и видит, как девушка разворачивается и уходит, махнув ему на прощение. Интересно, как долго он пялился на неё и с каким выражением. Он надеется, что с не слишком жутким — пугать людей ему больше не нравится.       Чужая ладонь мягко ложится на плечо, привлекая внимание, и Баки снова крупно вздрагивает, сглатывая почему-то горькую слюну и оборачиваясь — и тут же окунается в густую черноту, в вязкую застывающую кровь, вновь пойманный. Сначала холод, минуту назад — кислота, теперь кровь.       Баки путается, застревая, и тягучая как карамель багряность радужки обволакивает, сковывает, заключая в кокон как в янтарь. Чернота зрачков вглядывается куда-то глубоко, глубже плоти и костей, читая его как книгу на немецком, и укол страха тоненько колет в сердце.       Холод был тюрьмой, могилой, кислота возвращала в прошлое и жгла внутренности, обливая с шипением, а это — забирает всё. И вот Баки смотрит, забыв про троицу странных охранниц/телохранительниц, забыв про девушку с кислотными глазами и высокими каблуками, забыв про всё — он просто смотрит, ощущая себя комаром.       Странно, но Баки игнорирует, словно в трансе, а глотку почему-то набили ватой. — Сэм, сходи купи бутылку воды, — раздаётся бархатный голос с акцентом, совсем не похожий на раскат грома, и Баки выныривает из багрового океана с чёрным дном, ловя недовольный взгляд Сэма.       Но, видимо, на его лице отражается что-то неправильное, потому что после короткой оценки Сэм берёт двадцатку и послушно идёт в указанном направлении к неприметной двери и вывеске «ржавые леденцы и хромированный кофе». Название странное, но идеально подходит Мадрипуру — тут странное всё.       Баки хмыкает, слыша истерическую нотку, и ощущает готовность скатиться в полноценный нервный срыв со всеми вытекающими — надрывным смехом, слезами, уродливыми звуками, нехваткой воздуха, жжением в груди, роем жалящих ос в мозгу, разрозненностью мыслей, тремором рук и слабостью в ногах. Он жалок, ничтожен, но ничего не может с собой поделать, он не готов ко всему этому — не готов вернуться в строй, не готов драться, не готов убивать, не готов быть Зимним Солдатом. Чёрт возьми, у него кишки жидким азотом наполняются от одной мысли о том, чтобы натянуть его кожу. Но тем не менее, он притащился сюда, и должен доиграть до конца, должен получить информацию, должен вычислить и обезвредить суперсолдат-террористов, должен спасти людей, пытаясь быть тем Баки Барнсом, каким хотел Стив, каким всегда видел его.       Даже если всё, чего хочет Баки — спать без кошмаров, свой дом, кошку и отсутствие какого-либо взаимодействия с правительством. — Джеймс.       Баки поворачивает голову и ныряет в чернеющий красный, не понимая, что такого особенного в свете, что глаза Земо кажутся такими кровавыми и бездонными.       «Баки», громыхает оглушительно в центре черепа, и он сжимает кулаки, потому что небо недовольно заволакивает серостью. — Я в порядке, продолжим. — Нет, ты не в порядке, и мы не пойдём дальше, пока тебе не станет лучше, — всё так же мягко, но твёрдо говорит Земо, стоя в шаге от него и смотря в лицо.       Баки — грязь, но он так устал, смертельно, будто атлант, держащий на плечах небо, только вот небо не хочет, чтобы он его касался, небо умерло и не вернётся, и чистая голубизна исчезла, растворившись.       Стив мёртв, а Баки ещё нет. Как и Земо, который не устроил засаду в самолёте и не подстроил аварию, не распылил газ, не сделал ничего, чего можно было ожидать — он просто привёз их туда, где они смогут получить сведения о сыворотке. И если всё сорвётся, то, очевидно, это будет вина исключительно Баки, ведь он не в состоянии отыграть свою роль как положено.       Он вспоминает горькие губы, и сердце сжимается в капельную точку, а Земо обхватывает его лицо ладонями, тёплыми и уже без перчаток, и перехватывает его взгляд, засасывая глубоко-глубоко, разливая под рёбрами кровь, и Баки читает в его зрачках обещание — я буду с тобой до конца. — Сделай глубокий вдох, Джеймс, — он наполняет лёгкие химикатами, кислостью пота и сладостью духов, — и сфокусируйся на мне, оставь позади своего психолога, свою квартиру, свою вину, своих жертв, — он вычищает из памяти правила, список в блокноте и лица убитых, — оставь позади своих кураторов, свои страхи, свои надежды, — он забывает кличку, которую придумал для кошки, приметы самых чудовищных хозяев и причины их чудовищности, и пружина внутри медленно распрямляется, а ожоги на органах заживают, погружаемые в блаженную прохладу багряной влаги, — оставь позади своё имя, оставь позади Стива Роджерса и то, кем он хотел тебя видеть. Здесь только ты и я, и ты — Зимний Солдат, тебе незнаком страх, неведомо сомнение, ты силён, быстр и умён, и ты не проваливаешь миссии. А сейчас ты на миссии и потому — успокойся и делай то, что я прикажу.       Точка вспыхивает ослепительной сверхновой, и кровь стынет, леденея, замораживая душу и чувства, и дышать становится проще, а яркие цвета вокруг не скребут мозг и не вызывают дискомфорта — ему всё равно, ему не нужно разбираться в чужих статусах, Земо сам определяет положение каждого и в случае необходимости остановит его или наоборот направит, дав указание, что и с кем сделать. Решение его неудобства от этого города нашлось так просто, и всё это время оно шло рядом, так близко, что легко можно было бы прижаться плечом к плечу и коснуться руки, затянутой в перчатку.       Он подаётся вперёд в глупом порыве стереть остатки чужой горечи с губ, и рот Земо совсем не похож на другой — его губы тонкие и жёсткие, с едва уловимым привкусом сладкого от шампанского. Земо позволяет ему, Земо отвечает, не углубляя поцелуй, но забирая контроль, и это даже не поцелуй, в сущности — это просто способ общения, способ закрепить слова и безмолвное обещание, но он воспринимается куда интимнее чем прочие, будто Земо касается его души и погружает её в забвенье, смазывая чёткость маленькой кухни, от которой ничего не осталось, скрадывая остроту прикосновений к выпирающим лопаткам, костлявым плечам и золотистым волосам.       Зачем хранить на обратной стороне век образ того, кто никогда не будет его? Кто предпочёл бросить его и рвануть в прошлое к женщине, которая отпустила его? Кто мёртв и никогда не вернётся, никогда не улыбнётся и не положит большую ладонь на плечо, не позволит опереться на себя и не разгонит грозные тучи?       Зачем тянуться к небу, которое не для него, которое недосягаемо и словно из другой реальности? Зачем падать снова и снова, сбивая колени, дробя кости и рыдая навзрыд, ощущая себя беспомощным и слабым, пустым и недостойным, поломанным и неправильным, запачканным и потерянным?       Ведь можно просто рухнуть в объятия кровавого океана, что заберёт все мысли и смоет все переживания, что не оттолкнёт — утянет глубоко в себя, поглотит целиком, защищая от сомнений и ранений, наполняя не холодом, но прохладой, не болью, но уверенностью, когда знаешь, что делать, как и когда. — Разве так не проще? — шепчет океан переливчатыми волнами, а небо громыхает где-то далеко, призывая снова встать, чтобы упасть. — Просто отпусти, Джеймс, позволь мне позаботиться о тебе, позволь себе быть тем, кто ты есть — не Баки Барнс, но Зимний Солдат.       Он так устал, господи, так устал бороться и стараться, соответствовать чуждым нормам, бояться оступиться и понести ответственность, сомневаться в выборе и забиваться в угол в приступе удушливой паники от чересчур огромного и сложного мира.       И если сейчас он сдастся, капитулирует, поступив под командование Земо, то кто его осудит?       Никто. Стив ведь мёртв — а мёртвым всё равно.       Баки — Зимний Солдат — кивает, прислонившись лбом к чужому, прикрывая глаза и ощущая на своих губах ровное дыхание, синхронизируя вдохи и выдохи, опустошая голову от вязких гадких размышлений и воспоминаний.       Когда появляется Сэм с бутылкой воды и обеспокоенно сканирует его на предмет ран или признаков подступающего приступа, он уже в порядке, он уже равнодушен и собран, готовый следовать указаниям, а сверхновая в груди плавно, неотвратимо, незаметно превращается в чёрную дыру. Земо ведёт себя как прежде, ничем не выдавая перемены между ними, но когда они возобновляют движение к клубу, его рука, снова облачённая в перчатку, на мгновение касается его пальцев.       Он ничего не говорит, внимательно наблюдая за местностью, выискивая потенциальные угрозы и пути их устранения, и девушка с кислотными глазами снова появляется, стоя на углу и беседуя с мужчиной на французском о расценках. Мужчина кивает, торопливо передавая ей мятые купюры, она улыбается и опускается на колени, расстёгивая ему джинсы.       Она всё-таки оказалась проституткой. Он не чувствует ничего.       Её губы, обхватывающие вялый член, больше не голубые, не в цвет неба и глаз когда-то любимого мертвеца.       Они бордовые — в цвет запёкшейся крови и глаз нового куратора.