Алый

      Треск коронного разряда на долю секунды обозначил местоположение врага, этого было достаточно, чтобы, дождавшись безопасного момента, навязать ему ближний бой. Мурамаса знал, на что шёл, выступая против оружия природной стихии. Его собственное оружие вовсе не зачаровано, не натёрто волшебным маслом, его лишь заточили и отправили в битву. Мурамаса не жаловался: так было привычнее. Им всем было привычнее сжимать рукоять, совершать замахи, полагаясь на собственную силу.       Здесь была битва, но территорию не покрывала алая кровь поверженных врагов. Земля оставалась чистой, пусть и взрытой обувью бойцов, лишь редкие капли крови покрывали её, но кровь была не врага. Мурамаса ненавидел это. Долгие годы его купали в крови – врагов, друзей, владельцев, не важно. Он был буквально закалённым в крови клинком. Безумным. Про́клятым. Демоническим. Убийцей. Мурамаса давно считал эти слова комплиментами, а их количество взрастило в нём гордость, если не сказать – гордыню. Мнение несогласных, завистников и всех остальных он давно уже не учитывал, игнорируя чуть более, чем полностью. Проклятый клинок Мурамаса, чей нрав было тяжело укротить даже Саниве.       Остальные мечи не так себя чувствуют, совсем не так. Мурамасу купали в крови, и он ненавидел битвы с существами, её не имеющими. Простые смертные, люди, были рядом, так близко, что казалось, будто никто не заметит, если он... Санива сначала говорил не трогать смертных, потом перешёл к просьбам. Наконец, стал лишь вздыхать, понимая, что отправление Мурамасы в бой неизбежно. Мольбы также не давали гарантии, что Мурамаса спокойно распрощается со своей жаждой крови и вернётся в цитадель. Такова его суть, и хоть вне битв он вёл себя, по мнению окружающих, иначе, всё равно было неспокойно. Санива искренне сказал, что, возможно, у Мурамасы своё видение собственных действий, которое вовсе не стыкуется с той весьма неловкой трактовкой, имеющейся у остальных обитателей цитадели. На это ответить было нечего, ведь сам Мурамаса никогда не испытывал желания взглянуть на ситуацию со стороны кого-либо.       Кого-либо, кроме Тонбокири. Иногда Мурамаса интересовался его мнением, впрочем, дальше интерес никак не проявлялся на практике, но это всё равно отличалось от его обычного игнорирования всех и всего. Пожалуй, во всей цитадели лишь Тонбокири и Санива знали, кто такой Мурамаса, или даже – что такое Мурамаса. Остальные довольствовались притчами и легендами – конечно, если хотели с ними ознакомиться, а также словами самого Мурамасы, которые всё равно никто толком не знал, как понимать. Лишь двое понимали, что Мурамаса истово жаждет крови, однако сам Мурамаса, оставаясь наедине с этой жаждой, понимал, что они ничего не знают о ней, о факте её наличия, о самой её сути. Жажда окрашивала мир в алый, застилая взор, толкала вперёд, а в бессмертной памяти всплывало ощущение крови, скользящей по лезвию. В такие моменты Мурамаса не раз ловил себя на мысли, что наличие тела, позволяющего ему свободно перемещаться в пространстве, сыграло с ним злую шутку. Он не заботился о чужом мнении, но сам решил, что трогать смертных нежелательно, поэтому иногда мог застыть на минуту или две после битвы. Только Тонбокири понимал, что Мурамаса в этот момент борется с жаждой. Порой жажда слишком сильно проявлялась, и Мурамаса на полном серьёзе направлялся к ближайшим представителям существ из плоти и крови. Его нечасто окликали, а в остальных случаях он сам приходил в себя, правда, чем ближе это происходило к людям, тем более нахмуренным он выглядел после возвращения. Когда Санива видел это, Мурамасе иногда казалось, что тот всерьёз сожалеет о том, что решился оставить проклятое оружие в цитадели. Всерьёз, но, скорее всего, где-то в глубине души – в глазах Санивы это никогда не отражалось, хотя, быть может, смесь сочувствия прятала сомнение.       У Мурамасы был способ, позволяющий справляться с этим. Именно поэтому мнением Тонбокири он иногда интересуется. Пусть и не дано тому понять всю глубину и обстоятельства, попытки были весьма действенными, и жажда крови временно оставляла Мурамасу – до следующей битвы. Тонбокири, что важно, не пытался относиться к Мурамасе с состраданием, жалостью. Нельзя жалеть кого-либо только из-за чего-то нестандартного в его сути. Мурамаса чувствовал себя спокойно рядом с Тонбокири, ему было о чём помолчать, и то, что его мысли разделяли, ему нравилось.       Оно приходило незаметно и необратимо. Мурамаса разрубал противников одного за одним, в какой-то момент сосредотачиваясь лишь на движении – своём, противника, союзников. Это сдерживало, обманывало неутолимую жажду, правда, временно. Если им удавалось справиться с нападающими за считанные минуты, Мурамаса легко боролся с собственным желанием, хоть и чувствовал в некоторой степени досаду. Когда же задание затягивалось, приходилось полагаться на удачу. Мурамаса знал одно: ему нужно сдержаться, и лучше поздно, чем никогда. На этом задании были сильные бойцы – впрочем, Санива в силу знания всегда отправлял с Мурамасой лишь сильных, это позволяло минимизировать время. О нём заботились с особым подходом, Санива почти всегда упоминал это, когда говорил с ним. Мурамаса не раздражался в ответ на навязчивое тыканье носом в то, что он белая ворона, вполне привыкший к этому ещё со времён своей бытности оружием в руках людей со страниц истории. Возвращаясь в цитадель, он оценивал свои возможности, и, вытряхнув из головы навязчивое желание освежевать чьё-либо тело, возвращался в образ, в котором его немного привыкли видеть остальные обитатели. Это не их вина, что они не понимают. Возможно, напившись до беспамятства, когда на языке вертятся все самые тайные мысли и желания, он бы сказал, что немного завидует отсутствию столь драматичного и тёмного прошлого, но на трезвую голову он о таком даже не думал. Незачем. Нельзя изменить судьбу, и хоть инструмент для этого совсем рядом, им запрещено это делать. Возможно, в цитадели найдутся те, кто действительно хотел бы изменить свою судьбу, однако Мурамаса не принадлежал к числу этих личностей. Ему не поможет смена декораций: имя мастера-создателя изменить невозможно, все пути в этом направлении сводятся к неминуемой гибели. Либо забудут, либо сломают... Либо клинок никогда не появится под немилым светом солнца.       Мурамаса никогда не оправдывался, делая всё именно так, как хочет. Конечно, если мнение Тонбокири или Санивы не отличалось от его собственного, он шёл на уступки, вернее, так казалось вышеназванным – на деле Мурамаса просто следовал своим желаниям. Переменчивым настроением он не страдал, неожиданность была лишь потому, что Мурамаса не особо стремился на каждом углу рассказывать о своих мыслях, планах на вечер и всей остальной ерунде, которую он по большей части считал бессмысленной. У него были задания, которые он обязан был выполнять в силу того, что его нынешним хозяином был Санива, на этом заканчивалось большинство разговоров. Оставаясь наедине с Тонбокири, они тоже нечасто вели светские беседы. Мурамаса привык быть в одиночестве, и хоть компания Тонбокири ему всё же нравилась немного сильнее этого, разговорчивее он не стал. Вполне нормально было увидеть их наедине в тишине – за книгой или ещё чем занятых. Мурамаса лишь об одном заводил темы – о ночных небесах. Проклятым нет места под солнцем. Тонбокири в ответ на монолог о вечном всегда отвечал такой же вечной фразой, что Мурамаса – демон, сияющий в бледном свете луны, хоть иногда и добавлял, что тот был скорее похож на скрытое тучами ночное небо. На это уточнение Мурамаса всегда немного склонял голову, прикрывая глаза, и улыбался, так искренне и неприкрыто. Демонам и правда нет места под светилами, сколь бледными бы те ни были.       Гордыня Мурамасы зачастую проявлялась в бесконечном эгоизме. Каждый раз, когда алая пелена с глаз пропадала вместе с желанием убить как можно больше живых людей, Мурамаса мельком задавался вопросом, знает ли Тонбокири, куда его приведёт эта помощь. Да, белый цвет, смешанный с чёрным, делает тот светлее, но сам взамен погружается во тьму. Конечно, Мурамаса не горел желанием заполучить в союзники ещё одного демона, но спрашивать или обсуждать это он не хотел: Тонбокири понимал его во многом, кроме жажды, сознательно погружая свою белизну в самую чернь, вытаскивая Мурамасу из самых глубин ада. Они уже сотворили историю людей, сыграли свою роль, остальное было совсем необязательным, и Тонбокири об этом уже говорил. Правда, другим обитателям цитадели лучше не знать, почему в своё время в этой маленькой комнатке все стены были заставлены коробками и шкафами с целью уменьшить распространение шума по сторонам. Когда демоническая сущность вырывалась наружу, Мурамаса бывал громким. Другим способом, не требующим убийств, его жажда не успокаивалась. Тонбокири после этого иногда говорил, что Мурамаса не зря носит свои несчастливые титулы. Тот смеялся, даже не пытаясь смягчить формулировку.       Засыпая, Мурамаса часто видел себя посреди огромного поля, от горизонта до горизонта засаженного алыми цветами. Независимо от времени года в цитадели, поле всегда было живо и цвело. Мурамаса любил касаться этих цветов – ликориса, и ему они не причиняли вреда. Однажды ему даже приснилось, что каждый цветок означает одну душу, что покинула тело от проклятого оружия. Уходящее далеко за горизонт поле говорило само за себя. Мурамаса спокойно принял это, понимая, что такова его судьба, его проклятие, его прошлое. Мир не может существовать без зла, ведь всему есть антипод. Без баланса плохого и хорошего ничего бы и не было. Кому-то следовало стать антагонистом, и Мурамаса спокойно отнёсся к своей роли. От него нужно было лишь сыграть красиво. Поэтому, выступая в битву, он был непременно неотразим, и никто не способен пройти мимо, проигнорировав его одеяния. Зачастую броня не нравилась Мурамасе, и ему хотелось избавиться от неё – как извлекают клинок из ножен, обнажая лезвие. Смертные до сих пор пересказывают, что Мурамаса был способен заставить своего владельца обнажить себя. Это было так же естественно, как ветер, шумящий в кронах древ. А после битвы Мурамаса стоял среди цветов ликориса, и алый туман стелился под его ногами.       Очередная победа ради Санивы, и янтарь глаз темнеет. Цвет глаз Мурамасы не оставался постоянным – после битвы он менял оттенок, и иногда его глаза наливались алым. Правда, замечать это кому-либо, кроме Санивы и Тонбокири, совсем необязательно, как и необязательно знать, что кровь на вкус весьма необычная и в какой-то степени приятная. Мурамаса не собирался падать в пучину безумия, однако жажда крови утягивала его на грань. Однажды он придёт в себя перед бесформенными кусками, которые когда-то были одним целым живым человеком, а будет это кто-то со страниц истории, современник или даже Санива – не мог сказать даже сам Мурамаса. Одно он знал точно: однажды на этом поле вырастет цветок прямо там, где он стоит, и больше никогда его сознание туда не вернётся, погрузившись в бездну. Это обязательно будет ночью, когда не будет видно луны и звёзд. Но, это всё будет позже – сейчас же Мурамаса возвращается в цитадель после битвы, идёт в комнату, не замечая никого вокруг себя, и закрывает двери за собой. Алая дымка застилает взор, а Тонбокири уже привычно царапает палец, протягивая Мурамасе. Тот в ответ начинает стягивать с себя вещи, небрежно бросая их прямо на пол. Последний ликорис поднимется из земли, но не сейчас. Не когда его запястья наспех перетянуты толстой верёвкой, не когда во рту находится кусок грубой ткани. По углам комнаты Тонбокири приладил небольшие металлические крепления, но сейчас у него нет времени на это. Перед ним на полу лежало воплощение дьявола. Чтобы вернуть этому безумию привычный облик, придётся немного постараться. Ни к чему осторожность, но Тонбокири не может без этого – ведь это создание выглядит точно так же, как и Мурамаса. Нужно заставить его уйти, чтобы тот смог вновь взглянуть на мир.              Мурамаса наблюдал за тем, как Тонбокири аккуратно освобождает его от кляпа и верёвок, и это было уже привычным. Он сел на полу, не смущаясь своей наготы, однако Тонбокири буквально накрыл его большим полотном. Ткань уже давно приобрела цвет, на котором не видно пятен. Мурамаса чувствовал, как его запястья кровоточат – верёвка едва удержала его руки вместе. Он закрыл глаза и ощутил движение рядом. Тонбокири связал его непослушную копну волос в низкий хвост, совсем как свой собственный. Мурамаса подумал о том, что однажды, возможно, Тонбокири придётся очень постараться, чтобы сладить с ним, если тот будет продолжать точно так же встречать его собственной кровью.       – Мне всегда было интересно, почему мы существуем именно вдвоём. Почему мы такие разные.       Мурамаса немного склонил голову. Лишь в цитадели он перестал быть одним физически, и рассуждения Тонбокири могли показаться странными с этой точки зрения. Однако, он знал, что Санива думает об этом. Тема была необычной – он не помнил уже, когда в последний раз они обсуждали нечто подобное.       – Все или никто, – просто ответил он. – Меня бы держали в какой-нибудь темнице на цепи, как дикого зверя, если бы не ты.       – Ты бредишь, – Тонбокири напрягся.       Мурамаса лишь коротко рассмеялся, а затем одним движением поднялся на ноги, завернулся в ткань, словно в плащ. Он направился к двери и, открыв её, посмотрел на сумеречное небо.       – Я не возражаю, если ты будешь думать об этом именно так.       Чувствовать на себе тяжёлый взгляд Тонбокири было привычно. Новый день, новый образ для обитателей цитадели. Другой Мурамаса. Санива сокрушённо покачает головой и будет смотреть на Мурамасу с сожалением, а окружающие как всегда будут сторониться его. Впрочем, ему были безразличны все они. Игра не стоит свеч.       Нечто достаточно жидкое скользнуло по внутренней стороне бедра, и Мурамаса вышел из комнаты в своём импровизированном плаще, направляясь в купальню.       Вода омывала идеальную, буквально человеческую кожу. Вернее, так утверждал Санива. Мурамаса же каждый раз ощущал под пальцами шрамы. Остальные их не замечали, и в какой-то момент Мурамаса условился с тем, что только он сам видит их. Это были такие же следы прошлого, как и ноша звания проклятого оружия, и цветы ликориса, и жажда крови, и собственное видение мира. Мурамаса плыл по течению – его время, время кровавых побоищ, уже давно ушло, остановилось, но это было похоже на часы Судного дня. Он знал, что однажды что-то из этого победит. Что вырастет ещё один цветок, что жажда крови сделает его человекоубийцей снова... Что-нибудь. Пока этого не случилось, он будет смотреть в ночь.       В горячую воду рядом опустился Тонбокири.       – Я знаю, что это тебе не нужно, но, – сказал он, а затем подтянул к себе Мурамасу за предплечье, почти заставив его склонить голову к своему плечу.       Не нужно Мурамасе, но нужно Тонбокири, возможно? Мурамаса не стал возражать. В конце концов, Тонбокири часто от нечего делать читал книги, написанные людьми, и это наверняка имело такое отражение. Его эмоции менялись, подстраиваясь под человеческие. Мурамаса не хотел заострять на этом внимание, действие Тонбокири всего лишь в какой-то из трактовок совпадало с его мыслями о том, что горячая вода неплоха.       Проклятие Мурамасы не имеет срока давности. Санива был весьма глуп, полагая, что история Мурамасы закончилась сотни лет назад. Его проклятие всё ещё живо, и оно медленно тянет жизненную силу из всех, с кем контактирует Мурамаса, но – пока что у них всех есть время.       Засыпая этой ночью, он снова оказывается среди алого поля. Касаясь цветов, Мурамаса оглядывается – полотну нет конца и края. Он немного смещается, смотрит себе под ноги – пока что пустота. Он всё ещё здесь, он всё ещё жив. Мурамаса поднимает взгляд на небо, на огромное солнце, которое, впрочем, совершенно не жарит, ведь это сон. Ветра здесь тоже никогда не было. Мурамаса, закрыв глаза, слабо улыбается. На его часах Судного дня установлена без одной секунды полночь. Открыть глаза сейчас значило проснуться, и Мурамаса потерял ощущение происходящего, забываясь во сне.