Вспомни обо мне

      Выстрелы буквально свистят надо головой и мужчине раз за разом приходится вжимать голову в плечи, будто это убережёт от шальной пули. Но это помогает. Правда помогает. Пока где-то за спиной не слышится истошный крик, и ему не приходится обернуться, выпрямляясь по инерции, будто так лучше увидит. Воздух сухой, пропитанный порохом и смертью. Его окружает пыльная пустыня и крики, что больше подходят для захлёбывающихся утопающих в океане. Но это, всего-то, его товарищи захлёбываются в собственной крови.       Аккерман подрывается в холодном поту и шумно выдыхает, нервно оглядываясь, и пока не понимает, где именно он — не опускается обратно на мягкую подушку, что пропахла морской свежестью. Сейчас уже и не вспомнить, когда он последний раз был у моря. Кажется, что в другой жизни.       Дыхание восстанавливается и мужчина трёт лицо ладонями, будто таким способом пытаясь вернуть себе самообладание. Это получается, как и всегда.       За окном уже вовсю щебечут птицы, и это вызывает невольную мысль о том, что в его жизни был промежуток, когда он забыл как это — слышать беззаботное щебетание где-то рядом.       Ладонь опять касается лица и пальцы проходятся по шрамам, что остались от осколков самодельной бомбы. А внутри опять воссоздаётся этот звенящий звук, закладывающий уши. И только через пелену сознания осознаётся, что всё лицо буквально горит и кровоточит. А щупальца сознания хватаются за любые возможности не потеряться в боли и…       — Проснулись? — со стороны двери слышится беззаботно счастливый голос, а после и шаги, видимо, к окну. Вмиг становится так светло от открытия плотных штор.       Взгляд серых глаз поднимается к миловидной девушке с черными волосами, что подходит ближе.       — Фалько уже ушёл на работу, — беззаботно лепечет девчушка и подкатывает к кровати инвалидную коляску.       Фантомная боль от её вида — отдаётся в левой ноге.       — Я сам, — отрешённо произносит Аккерман и приподнимается с кровати, делая несколько шагов и гулко садится в свой транспорт передвижения, сжимая челюсти так, что кажется ещё немного и послышится треск сломанных зубов.       — Сегодня погода прекрасная. Хочу сходить на рынок и купить свежей клубники. Вы ведь любите клубнику? — девушка будто вовсе не замечает состояния брюнета, продолжая лепетать что-то такое неважное и будничное. — Может сделать клубничный торт? Какие там должны быть коржи… шоколадные? Или лучше сделать ванильные?       Леви её даже не слушает, но это мало волнует говорящую. Она всё ещё считает, что ему нужны такие разговоры. А на деле, ему, скорее всего, нужна лишь смертельная тишина, чтобы, наконец, найти какой-то смысл в том, что он выжил. Потому что смысла, по его мнению, в этом мало.

***

      — Какое милое заведение! — восторженно восклицает брюнетка и чуть пихает коляску, направляясь к определенному зданию, в котором находятся несколько магазинчиков и какой-то кафетерий.       Кафетерий, на улице которого стоят большие бетонные вазоны с гортензией. Причем самая «капризная» — крупнолистная. Она и радует, и разочаровывает любого садовника.       — Какие красивые цветы! — лепечет Габи, когда они оказываются совсем рядом, и теперь взгляд можно отвести от цветения, обратить внимание на маленькие столики снаружи и также попытаться всмотреться в то, что внутри. — Я проголодалась, а вы? — это риторический вопрос. Он знает, что ему не нужно отвечать — девушка и так уже всё решила.       Удобный беспороговый вход во внутрь кафетерия радует и самого Леви, и его спутницу. В заведении играет приятная музыка, в воздухе витает запах свежесваренного кофе и корицы, что вплетается в косу ароматов. И третьей «прядкой» оказывается гортензия.       Эти двое занимают столик у окна, даже на подоконнике которого растут те же цветы, что и в вазонах на улице. Владельцы этого кафе точно неравнодушны именно к этому виду.       — Добрый день, — слышится где-то со стороны и Леви наконец поднимает взгляд вверх, чтобы обратить внимание хоть на что-то кроме цветов. — Что желаете? Вы впервые у нас… Какие у вас предпочтения в напитках? Кофе, чай или может соки? У нас чудесный персиковый сок, — рыжеволосая улыбается так ярко, что её можно сравнить с солнцем. Она буквально слепит своей искренностью и доброжелательностью. Невинностью.       — У вас здесь так красиво! — поддерживает женский лепет Габи и мужчина непроизвольно закатывает глаза. Где его любимая тишина и спокойствие? — Нас привлекли ваши цветы… Удивительные! Наверное, они очень простые в уходе, раз уж у вас их так мн-       — Этот вид очень капризный, — обрывает девушку на полуслове Аккерман и непроизвольно встречается с немного удивлённым взглядом официантки. Щурится, пытаясь, видимо, выглядеть устрашающе, но в итоге, по удивительному стечению обстоятельств, оказывается тем, кто отводит взгляд. В её янтарных глазах слишком ярко переливается солнце.       — Да, — после заминки в несколько секунд, соглашается с тем фактом, что озвучил мужчина. — Крупнолистная гортензия сложная в уходе, но она стоит усилий, — беззаботно жмёт плечами. — Так что вы…?       — Ах да! — вспоминает Габи, что совершенно проигнорировала вопросы рыжеволосой. — Мой дядя предпочитает чёрный чай после обеда, а я бы хотела попробовать ваш латте. А ещё… подскажите какой-то десерт? Безумно люблю сладкое.       Пока рыжеволосая чуть склоняется к Габи, чтобы указать в меню какие-то определённые тортики или пирожные — мужчина улавливает взглядом бейджик с именем. Петра.       Даже имя ассоциируется с солнцем. И бесконечной пустыней…       Пустыня, в которой ветер поднимает горячий песок и бьёт им тебя прямо в лицо. За все твои ошибки и проступки, и за твою трусость. Трусость, которую он ощутил уже только когда оказался в госпитале и объяснял капитану другого отряда, где остались тела его погибших товарищей. Леви должен был остаться там же. Должен был умереть вместе с ними. Но не выжить. Нет. — А вам? — голос будто вырвал его из мыслей, а пара янтарных глаз уставились на него. Она явно произнесла этот вопрос не в первый раз. — Просто чай, спасибо, — безучастно кивает и поворачивается в сторону окна, за которым находятся бетонные вазоны с гортензией, а среди них, как незначительное дополнение — маленькие столики с посетителями, что в этот июльский день решили остановится от своей суеты.

***

      — Куда мы? — отрывается от газеты на своих коленях и поднимает взгляд, уже цепляясь за знакомые вазоны. — Опять? Второй раз за два дня? Серьёзно?       — У них там удивительные пирожные! — уверенно заверяет Габи, когда они приближаются всё ближе. Всё ближе и ближе к рыжеволосой девушке, что так кстати вышла на летнюю террасу, относя кому-то их заказ.       — Добрый день, — и опять эта яркая, буквально лучезарная, улыбка. — Рада вас видеть.       Габи что-то лепечет о вкуснейшем десерте, что ей предложили вчера. И потому просит официантку опять что-то такое же вкусное, но новое, мол хочет попробовать здесь всё.       Леви же опускает взгляд обратно в газету, сталкиваясь с серой реальностью, а не с этим, мнимым, солнечным теплом, — нашли тела его отряда. В горле пересыхает, будто ему в рот насыпали песка. Сколько времени прошло? Три месяца? А кажется, что вечность. Статья без фотографий. Лишь короткая информация о том, что потерянные сыновья и дочери возвращаются к родным; что ещё чьи-то души нашли покой; что поиски продолжаются; что война закончилась, а жертв всё ещё не точное количество. И для чего всё это было?       — Я хочу домой, — хрипло проговаривает мужчина и опускает ладони на колеса, чтобы сдвинуться с места.       — Подождите, — вмиг теряется брюнетка, удивленно смотря на мужчину. — Я съем пирожное и пойдём.       — Я хочу сейчас, — хмыкает раздраженно Аккерман и резко ведёт колеса назад, отчего выезжает из летней террасы заведения с прекрасными гортензиями.

***

      — Какого черта, Габи? — не выдерживает Леви, обращаясь полушёпотом, чтобы не привлекать к себе лишнее внимание.       — Вы и так постоянно дома сидите! — противиться девушка, поставив руки в бока. — А мне нужно на курсы вождения. Не оставлять же вас в четырех стенах. Я вернусь через пару часов. Не скучайте, — лепечет последние фразы быстро и беззаботно, достаточно быстро скрываясь в толпе.       Леви хмуро провожает её взглядом, а после всё же сдаётся. Удобнее садится в своём кресле и устремляет взгляд на гортензии, на лепестках которых ещё виднеются капли. Видимо их только-только полили.       — Доброе утро, — женский голос отвлекает. Но ему не нужно оборачиваться или поднимать взгляд — он и так знает кому он принадлежит. К той, что такая же искренняя, как и эти цветы на их языке; той, чьи глаза блестят каждый раз от счастья, будто в них никогда не было слёз.(и он хочет в это верить); той, чья улыбка слепит лучше любого солнца; той, которую он видит и слышит уже почти что на протяжении месяца каждый день — Габи и Фалько уж слишком полюбился этот кафетерий.       — Утро, — кивает наконец Аккерман и всё же поднимает взгляд.       — Кофе? — в её руках уже находится разнос с чайничком кофе и чашка. Эта девушка явно запомнила, что до обеда он пьёт кофе, а после обеда — чёрный чай. И получив кивок от мужчины — ставит перед ним чашку, что вскоре оказывается наполненной свежесваренным кофе. — Габи сдаёт на права? У неё получается?       — Кажется, что да, — отвечает спокойно и уже не задумывается даже о том, когда эта официантка, а также по совместительству, дочка владельца — успела так подружиться с Габи. Это даже не кажется странным — обе такие общительные.       — А вы умеете водить?       Леви поднимает на неё не читаемый взгляд и рыжеволосая тут же вспыхивает как гирлянда с только алыми огоньками:       — Ой, прошу прощения. Я не хот-       — Я умею водить, — отвечает всё же, обрывая эти бесполезные извинения. Тут не за что извиняться.       Он, временами, тоже забывает, что прикован к инвалидной коляске, а его максимум — несколько десятков шагов и то с большим трудом. Хотя доктор и уверяет, что вся его проблема в голове. В голове, которая воссоздает очень красочные воспоминания о том, как он слышал хруст собственной, сломанной, левой ноги. С такими травмами не ходят — он был уверен.

***

      И снова он здесь. Начинало казаться, что Габи просто издевается над ним. Он уже стал забывать, когда провёл хотя бы весь день в доме.       — Мне нужно отлучится, — улыбается брюнетка, чем вызывает хмурость на лице мужчины:       — Тогда какого черта ты привезла меня сюда? — мужчина, напущено, ненавистно смотрит на племянницу, сжимая ладонями колёса, что сейчас стоят на тормозе, не без помощи девушки.       — Здесь веселее, чем дома! — уверенно заявляет и улыбнувшись — быстро открывает зонтик, выходя на улицу прямо под нещадные капли дождя.       Капли, что сейчас разбивались обо всё, что им только встречалось. Разбивались и формировали лужи, в которые ступали проходящие, тихо чертыхаясь себе под нос. Аккерман тоже был таким, что шёл слишком быстро и не успевал вовремя переступить скопление капель в лёгкой выемке в земле, в асфальте.       — В такую погоду у нас в меню появляется какао с зефиром. Желаете? — мелодичный и уже знакомый голос в очередной раз отвлекает от размышлений.       — Ладно, — соглашается безразлично, даже не поворачиваясь к официантке, всё же продолжая рассматривать стихию за окном. Столики на летней веранде собрали ещё в начале дня, видимо. Зонты сложили. И только гортензии оставались всё такими же привлекательными — жадно принимая каждую каплю дождя в себя. А синие и голубые лепестки цветов кажутся ещё ярче в такой пасмурной и серой обстановке.       Вскоре на маленьком столике у окна оказывается дымящая кружка с какао, в котором плавают и утопают маленькие зефирки. Пара серых глаз заворожённо наблюдает за этим и лишь со временем решается взять кружку в ладони, для того чтобы сделать глоток горячего напитка.       Рыжеволосая девушка находится чуть в стороне, проводя тряпкой в сотый раз по одному из подоконников. Пыль здесь не задерживается даже на секунды. А в такую дождливую погоду — это видимо единственное, чем можно заняться — уборкой. В помещении катастрофически мало посетителей для среды. Леви уже может судить о их загруженности. По понедельникам у них больше всего молодых мамочек, что спустя выходные, наконец, сбагрили своих детей в детские сады или в школу, и теперь решили устроить завтрак или обед с подружками. По вторникам и до четверга их посетители, в основном, это молодые парочки или взрослые, что работают совсем рядом. В пятницу очень много пожилых людей, у них буквально сходка здесь какая-то. А по выходным — молодые мужчины, что находятся в поисках какой-нибудь милой девушки. Хотя странно искать кого-то себе в кафетерии… И Леви не раз замечал, как к официантке подходит какой-то мужчина, в попытке познакомится, но та постоянно отказывается и очень вежливо уходит от предложений встретится и прогуляться. В такие моменты мужчина неосознанно хмурится, всматриваясь в эти короткие разговоры. Будто желая в любой момент подорваться с места и вступиться за девушку, если вдруг кто из «ухажеров» переступит черту. Будто такой инвалид как он сможет что-то сделать… смешно.       Трёт переносицу от собственных размышлений, от своей беспомощности и от того, что смеет вообще об этом думать. У кого-то нет и такой возможности, как жить… существовать.       — Как вам какао? — голос доносится где-то со стороны, и пара серых глаз обращаются туда, замечая девушку, что взялась за протирание полок с какими-то разноцветными вазами, в которых определенно должны стоять цветы, но они почему-то пустуют.       — Вкусно, — отзывается как-то тихо и откашливается, осознавая, что даже слышится жалко. Аккерман, что с тобой? Упаднический настрой сжирает его, кажется, буквально изнутри. — Вам стоит добавить этот напиток в постоянный.       — Думаете? — беззаботно и с улыбкой интересуется Петра, украдкой посматривая на клиента. — В обычные дни мало кто пьёт какао. А вот в такую погоду… некая новинка.       — Тоже умно, — жмёт непричастно плечами и делает ещё один глоток. — Почему гортензии? — взглядом опять цепляется за цветы на улице, об лепестки которых бьются капли дождя.       — Моя мама любила их, — официантка смотрит куда-то в сторону стойки, за которой почти постоянно находится седовласый старик — владелец заведения, а по совместительству её отец. — Гортензия на переводе с языка цветов — «Вспомни обо мне». Отец хотел не забывать, а я хотела помнить, — она не отвлекается от протирания полки, стоя на табурете и всё продолжает говорить. И иногда её голос кажется дрожащим. — Поэтому когда вопрос стал ребром: какие цветы садить в вазонах? Мы вдвоем сошлись на гортензиях.       Аккерман не находит в себе слов, которые стоит произнести в ответ. Лишь кивает, что скорее всего остаётся без внимания. Но, кажется, этой девушке точно также как и Габи — нет разницы на то, ответят ли им. Главное — высказаться, рассказать и поделиться.       Мужчина делает глоток какао и прикрывает глаза на считанные секунды, уже задумываясь о том, что это был самый долгий разговор за этот месяц. Или два. Сколько уже его привозит сюда Габи?       — А вы чем занимаетесь? — внезапный вопрос заставляет нахмурится и поднять взгляд к хрупкой женской фигуре, что находится к нему спиной.       — Я бывший военный, — поверхностно отвечает мужчина, мысленно поправляя себя: «бывших военных не существует».       — Ох, — видимо её мысли сходятся воедино и рыжеволосая разворачивается к клиенту, что сидит в метре от неё за маленьким столиком, даже не занимая стулья. Сидя в своём инвалидном кресле. — Я не должна была спрашивать. Прошу прощения.       — Всё нормально, — хмыкает брюнет, делая маленькое заключение у себя в голове: Петра слишком много извиняется.

***

      Немой крик и холодный пот — его вечные спутники во время сна. Сбившееся дыхание и попытки стереть с лица кровь, что во сне буквально служила «тоном». В последнее время сны его ухудшились. Кошмары казались реалистичнее, чем обычно. Возможно, всему виной был отказ от посещений психолога. Возможно, некое «приглашение» на похороны его отряда. А возможно то, что в снах всё чаще стала мелькать рыжеволосая особа, что погибала в общей массе его людей.       Мужчина опускает ноги с кровати и невидящим взглядом рассматривает зашторенные окна, через которые пока даже не пытаются проникнуть лучи солнца. Ещё даже ночь. А ночью, в тишине, хуже всего.       Не с первого раза, но всё же поднимается на свои две, делая несколько шагов к окну и убирает шторы в стороны, встречаясь с неполной луной один на один. Из открытого окна веет свежим, ночным, воздухом. Что взбудораживает мурашки по всему телу и заставляет неосознанно передёрнуть плечами, в попытке согнать некомфортные ощущения.       Однако стоит так какое-то время, всматриваясь в ветви деревья напротив, пытаясь высмотреть что-то такое нужное, важное и, наверное, объясняющее всё на свете. Но так и остаётся без объяснений.       Остаётся лишь закрыть глаза… и перед ним вновь всё та же картина из реального кошмара его жизни. Холодное и сырое помещение, в котором от стен отражаются крики, стоны и хриплое дыхание. Где-то за стенкой буквально вскрикивает его товарищ, что в бреду повторяет одно и тоже после каждого удара или не пойми чего:       — Эрд Джин, элитный отряд Аккермана, — доносится до слуха и брюнет сжимает сильнее собственную ладонь в кулак, лишь продолжая восхищать этим парнем. Парнем, что продержался дольше всех. Остальные же попросту замолчали навсегда…       Голову опять посещает мысль, что мужчина будет следующим, когда его заместитель замолкнет. Это казалось такой странной тактикой… убивать каждого из них постепенно, подступаясь с каждым шагом ближе к капитану отряда. Те, кто держали их в плену — знали, кто капитан. Знали это со слов самого же Леви, что сразу же сказал, чтобы разговаривали только с ним. И это была его роковой ошибкой… он дал понять, что сделает всё, чтобы спасти своих товарищей. Несколько неудачных попыток сбежать… несколько колотых ран в районе живота, но так умело, чтобы не зацепить ничего важного… Эти люди буквально хотели, чтобы он жил и видел, как умирают его товарищи один за другим. Думали, что сломают его. Думали, что он откроет все их точки и тактики в этой войне. И они сломали… сломали и заставили наоборот замолчать, а не говорить. Когда последний его человек замолк навсегда — Аккерману уже не было смысла говорить хоть о чем-то. Он стал ждать собственной смерти.       Но нет.       Подруга Судьба запланировала для него долгую жизнь с тяжелым грузом, в виде смертей товарищей, на плечах.       Тот взрыв, кажется, всё ещё оглушал его временами. Буквально выводил из равновесия и сознания. Застилал взор поднявшейся пылью и сажей. После взрыва последовал пожар где-то рядом. И лишь после того, как до ушей стали доносится выстрелы — оказалась обнаружена брешь в стене, прямо на свободу. И Леви без разбора сиганул вперед, сваливаясь со второго этажа на больную левую ногу, что казалась сломанной, но такой мелочью, по сравнению с остальным… Где-то за спиной слышались голоса на чужом языке, что, из-за звуков выстрела и редких взрывов — было сложно разобрать, да и не важно. Важно было — спастись… Эта мысль посетила его голову внезапно. Не смотря на боль, не смотря назад, не смотря ни на что — просто выжить. Совершенный пустяк.       Он был должен помнить их. Вспоминать о них. Передать их последние слова, которые, кажется, никогда не покинут его память.       Веки поднимаются сопровождаемые тяжелым, уставшим, выдохом. Каждую ночь он переживал всё по кругу. На повторе и без шанса на счастливое продолжение. А в последнее время, туда, за большие металлические двери, куда уводили его товарищей — стали уводить какую-то рыжеволосую девушку. И теперь каждую ночь он просыпался даже раньше, чем стоило — лишь бы не услышать её имя, лишь бы не услышать её криков и не услышать, как она замолкает навсегда. Её там вообще не должно быть.       Легкое осознание посещает: Леви хочет, чтобы о нём вспоминали.

***

      На вечер он надевает черный костюм и без сил опускается на край кровати, всё ещё потирая переносицу в желании собрать мысли в порядок. И это получается только тогда, когда наручные часы начинают заглушать собственный поток мыслей.       Аккерман вновь поднимается и берет палочку, чтобы проводить товарищей в последний путь на своих двух, а не в этом чертовом кресле. Несколько шагов в сторону двери он осиливает, но вовремя понимает, что ещё немного — и грохнется тут же. Поэтому осиливает собственную гордость и возвращается в кресло. Обещая себе, что на самих похоронах будет стоять стойко на своих двух.

***

      — Добрый вечер, — девушка улыбается всё также лучезарно и невинно, когда Леви в одиночестве входит в заведение не без помощи палочки, но на своих двух. — Мы закрываемся через пол часа. Что вам сделать? Черный чай?       Леви лишь кивает ей, слишком сосредоточенный на передвижение, наконец опускаясь в мягкое кресло у окна.       — Вы сегодня один, — рыжеволосая не заставляет себя долго ждать и вновь подходит к нему с кружкой чая, оставляя ту на столике. — Габи на вечерних занятиях по вождению?       — Присядь, — неожиданно уверенно, но тихо проговаривает, указывая на кресло напротив себя. — Хочу поговорить с кем-то.       — У вас что-то случилось? — в голосе тут же проскакивают нотки тревоги, но девушка садится на указанное место. — Вы сегодня в костюме…       — Я был на похоронах своих товарищей, — кивает на её словах о костюме и, наконец, делает глоток чая, отчего-то расслабляясь. То ли от горячего напитка, то ли от присутствия официантки рядом. Замечает краем глаза её приоткрытые губы, из которых вот-вот и полетят извинения за не пойми что. И потому опережает её. — Не стоит извинений.       Губы Петры растягиваются в неловкую улыбку и это кажется чем-то таким, что может его спасти.