Любимый пельмешек Фэн Синя

Решив съехаться с Му Цином, Фэн Синь полагал, что знает, чего ожидать. Ему казалось, что годы, проведенные буквально бок о бок — в старшей школе, в институте, в соседних комнатах обшарпанного общежития — не оставили им шанса не выучить друг друга наизусть. Вначале как врагов, затем как друзей, и, наконец (кто бы мог подумать!) — как любовников. Новый этап в их отношениях ничего, в общем-то, кардинально не поменял: Му Цин был все таким же въедливым аккуратистом во всем, что касалось организации быта, ругался за разбросанные вещи («Я тебе этот носок знаешь куда засуну? Я здесь не прислуга!»), допоздна засиживался с ноутбуком за рабочими проектами и курил намного больше, чем Фэн Синь одобрял. Он все так же предпочитал психологические драмы любому другому жанру кино, краснел от любого, даже самого невинного комплимента, пинался во сне и воровал у Фэн Синя одеяло. А еще обожал выводить его из себя, чтобы устроить бурное примирение после; и, хотя Фэн Синь все же предпочитал заниматься сексом в хорошем настроении, он не мог не признать, что в такие моменты Му Цин бывает наиболее раскрепощен. Но, как любая хорошая картина имеет несколько слоев краски, так и Му Цин, теперь ежедневно маячащий перед глазами, постепенно открывал Фэн Синю те грани себя, о которых тот, к собственному удивлению, до этого и не догадывался. Так, в комфортных домашних условиях Му Цин порой становился жадным до тактильного контакта: обнимал Фэн Синя со спины, пока тот заваривал кофе, притирался щекой к плечу, когда они утром чистили зубы в их крохотной ванной, задумчиво ерошил ему волосы, пролистывая новостную ленту в своем смартфоне… Фэн Синь от такого обращения таял, как мороженка на жаре, и сам становился еще более прилипчивым: неожиданно нежного Му Цина хотелось бесконечно целовать, тискать и хватать за разные места, на что Му Цин шипел рассерженным котом, сразу рассеивая романтичную атмосферу. Кроме того, через пару дней после того, как они съехались, Му Цин взял в привычку таскать одежду Фэн Синя. Они были одного роста, но Му Цин был стройнее и немного уже в плечах, поэтому любимые футболки и рубашки Фэн Синя свободно на нем висели, что смотрелось уютно, мило и донельзя сексуально. Когда однажды утром Му Цин — случайно ли, намеренно ли — продефилировал мимо Фэн Синя, одетый лишь в его клетчатую рубашку, едва прикрывающую ягодицы, тот едва не получил инфаркт. А Му Цин — выговор на работе, потому что на нее он после этого «выступления» немного… задержался. А самым удивительным открытием оказалось то, что Му Цин отлично готовил. И ведь не спалился, паршивец, ни разу, что обладает таким поистине драгоценным умением. Если они проводили вместе выходные или ночевали друг у друга на буднях, то всегда заказывали доставку готовой еды. Му Цин подходил к плите только по утрам, чтобы пожарить яичницу, нарезать бутерброды и сварить кофе - а для этого особых навыков не требуется. Фэн Синь был уверен, что обычно его парень и вовсе перебивается с лапши быстрого приготовления на такую же лапшу, но с другим вкусом. Разнообразное питание, ничего не скажешь. А тут на тебе — и суп из корня лотоса и свиных ребрышек, совсем как в любимой дораме Фэн Синя, и вонтоны, и конджи, и блюда европейской кухни… И все это получалось у него так вкусно, что Фэн Синю грозило бы раннее ожирение, если бы не регулярные занятия спортом. На закономерный вопрос, почему Му Цин никогда раньше не упоминал об этом своем хобби, тот лишь загадочно пожал плечами. Конечно, готовить Му Цину удавалось не то чтобы часто, ведь очень много времени отнимала работа, но пару раз в неделю он все же оккупировал кухню для своих загадочных кулинарных ритуалов. Иногда по выходным Фэн Синь просыпался от звона посуды и манящих запахов с кухни и бурчал, не до конца еще придя в сознание: «Что за придурок с утра пораньше греметь вздумал? А, это же мой придурок…» Фэн Синь любил бы Му Цина не меньше, даже если бы им обоим пришлось до конца жизни питаться только «Чьяо Мьен Гуан»*, но все же его кухонные суперспособности определенно были очень приятным дополнением к совместной жизни. А еще приятнее было смотреть на Му Цина за готовкой. Фэн Синь вообще любовался бы им постоянно, если бы не отвлекала работа и прочие превратности взрослой жизни, но именно в эти моменты Му Цин выглядел одновременно и сосредоточенным, и счастливым — а такое сочетание эмоций было редким и поистине привлекательным. Он хмурил брови, припоминая количество нужных ингредиентов, насвистывал незатейливую мелодию, помешивая что-то на сковороде, пытался сдуть прилипшую от пара ко лбу прядь черных волос и, когда это не удавалось, с забавно-беспомощным выражением лица поворачивался к Фэн Синю, чтобы тот заправил ее ему за ухо. И еще Му Цин терпеть не мог, когда его отвлекали от процесса, что открывало перед Фэн Синем бесконечные возможности подразниться и отомстить за все те моменты, когда Му Цин нарочно доставал его самого. Вот и сейчас, когда Му Цин был поглощен приготовлением пельменей цзяоцзы, Фэн Синь привычно вертелся рядом. Сегодня «держаться подальше», как пригрозил Му Цин (не то всерьез, не то в шутку — это всегда было сложно разобрать), было возможно только если бы Фэн Синь был святым или монахом. Да и то не факт. На дворе стоял июль, жара была такая, что, казалось, плавились сами стены их небольшой квартирки; распахнутое окно ситуацию не улучшало, а кондиционер был только в спальне. Так что на Му Цине не было ровным счетом ничего, кроме его, Фэн Синя, мягких серых спортивных шорт, завязанных так небрежно, что, казалось, они вот-вот свалятся с бедер. — Хватит пялиться, — в сотый, кажется, раз произнес Му Цин, с пугающей жестокостью разбив яйцо о край алюминиевой миски, в которой он замешивал тесто.** Фэн Синь, впрочем, и не подумал отвести взгляд. — Уж и попялиться нельзя? — спросил он, с наслаждением разглядывая Му Цина. Тут было на что посмотреть: хоть Му Цин и казался на первый взгляд изящным, хрупким даже, худым он не был. Его тело было гибким и сильным благодаря многолетним занятиям боевыми искусствами. Под молочно-белой кожей, на которой так легко было оставить любовные метки, при каждом движении волнами перекатывались мышцы, и это не могло не вызывать воспоминания о том, чем они занимались буквально прошлой ночью. — Смотри, чтоб глаза не выпали, — прокомментировал Му Цин, яростно орудуя в миске лопаткой. — Я бы на твоем месте за свои волновался. Му Цин показательно закатил глаза, отложил лопатку и вытащил тесто из миски. Фэн Синь завороженно наблюдал за тем, как напрягаются его перепачканные в муке запястья, как длинные красивые пальцы сминают податливый ком теста, то сплющивая его, то скатывая в шар между ладонями… И каким образом Му Цин умудрялся любое обыденное действие выполнять так эротично? Говорят, красота в глазах смотрящего, но прямо сейчас Фэн Синь предпочел бы эту красоту подхватить под бедра, уволочь в спальню и реализовать с десяток фантазий, которые сейчас приходили ему на ум. Вместо этого он вздохнул и, пока Му Цин отвлекся на поиски скалки, воровато запустил руку в миску с начинкой. Свиной фарш, смешанный с китайской капустой, травами и специями, был необычайно вкусным даже в сыром виде, а Фэн Синь был падок на вкусности. Особенно на те, к которым приложил свои сексуальные руки Му Цин. — Что это ты там жуешь? — вкрадчиво поинтересовался Му Цин. Фэн Синь мысленно чертыхнулся: этот вредный кулинар всегда видел его насквозь. Он быстро проглотил начинку и как ни в чем не бывало ответил: — Ничего. Может, тебе водички принести освежиться, чтоб не чудилось всякое? — Хорошая идея, а то и впрямь мерещится тут один ворюга озабоченный… — Озабоченный? Чего это? И даже если да, это все ты виноват, нечего сосками сверкать где попало! — Так и знал. То, что ты ворюга, ты не отрицаешь. Возмущенный до глубины души Фэн Синь, больше не таясь, цапнул из миски целую горсть фарша. — А-СИНЬ!!! По руке прилетел хлесткий удар полотенцем, и Фэн Синь, гневно зашипев, выронил начинку обратно. — Твою мать, что это за домашнее насилие? — Не насилие, а воспитание! Сырой фарш есть вредно, о тебе же забочусь, придурок! — Курить тоже вредно, но ты же дымишь как паровоз! — От курения несварение желудка не получишь! К тому же, если слопаешь всю начинку, никаких пельменей у нас не будет! — злился Му Цин, потрясая скалкой. Фэн Синь, не выдержав нравоучений, зачерпнул горсть муки из открытой пачки, поднес ладонь ко рту и дунул что было сил. Наступила тишина — та, в которой наверняка застрекотали бы сверчки, водись они в шанхайских съемных квартирах. Вид Му Цина, обсыпанного мукой с ног до головы и ошарашенно застывшего с открытым ртом и скалкой в руках, одновременно смешил и умилял — но Фэн Синь, зная, что реакция не заставит себя долго ждать, поспешил атаковать первым: быстро обогнул стол и стиснул Му Цина в объятиях. Му Цин тут же отмер и, сыпля проклятиями, с остервенением принялся вырываться из его рук, но Фэн Синь держал крепко, пусть и получил пару раз скалкой по заднице. Раскрасневшегося от жары и злости, полуголого и горячего (в прямом и переносном смысле) Му Цина сложно было удержаться и не расцеловать. Фэн Синь и расцеловал: в нос, в щеки, в шею, попутно слизывая с влажной кожи начавшую застывать муку и игнорируя попытки Му Цина увернуться. — Ну и пусть пельменей никаких не будет, — жарко выдохнул он ему в ухо и легонько прихватил зубами мочку: уши Му Цина были очень чувствительны, и не только в том смысле, что он любил комплименты. — Ты мой самый любимый, самый вкусный пельмешек… — Угораздило же связаться с извращенцем, — недовольно пробормотал Му Цин, перестав наконец вырываться. — И где были мои глаза, когда я решил впервые переспать с тобой? — Под кровать закатились, — сострил Фэн Синь и прижался губами к шее Му Цина. Тот еле слышно выдохнул, расслабился в его руках, и Фэн Синь разжал объятия, чтобы позволить Му Цину отложить скалку и самому обнять его за шею. Губы Му Цина тоже были в муке, но Фэн Синь знал отличный способ это исправить. *** Му Цин с грохотом поставил на стол тарелку, источавшую дивный пельменный аромат, и вручил Фэн Синю палочки. — Угощайся. Фэн Синь посмотрел на тарелку. Потом на Му Цина. Снова на тарелку и снова на Му Цина. На тарелке были аккуратно выложены пельмени… в форме членов. Надо было отдать должное мастерству Му Цина: судя по всему, он преуспел не только в кулинарии, но и в художественной лепке. — Хуевые какие-то пельмени, — прокомментировал Фэн Синь, изо всех сил стараясь не заржать. — А, по-моему, охуенные, — невозмутимо парировал Му Цин, подвигая к себе тарелку с пельменями обычной, традиционной формы. — И кто тут после этого извращенец? — Точно не я. Я же твой любимый пельмешек, забыл? — Придется тогда мне тебя съесть. — Обещания, обещания… — Эй! Хватит мне тут глаза закатывать!..