Когда бабочка пожелает поближе подлететь к огню

"Красивый, харизматичный и успешный " - отозвались бы о нем "друзья" "Загадочный, невероятно утонченный и невинный как белоснежный цветок "- отозвались бы о нем возжелавшие, но так и не получившие даже толику внимания девушки. Хуа Бай бы посмеялся до охрипшего и сорванного голоса на эти слова. Он? Он - двадцатилетний, ничего не смыслящий в любовных играх паренёк, который даже не знал как заигрывать с девушкой и тем более отвечать взаимностью на чувства, - и он был харизматичным? Загадочным? Ха! Все чему его научила жизнь и многочисленные подготовки - это убивать. Да-да, вы не ослышались, именно этим и занимался "красивый и невинный, как белоснежный цветок" парень почти всю свою сознательную жизнь. Как в эт ввязался? Хм... Дайте-ка подумать, а лучше будет спросить у безалаберного, так часто прикладывавшегося к горлышку бутылки с выпивкой и безжалостно все проигравшего в казино непутёвого отца-одиночки, который поставил на кон даже своего четырехлетнего сына. И ведь приняли ставку, и дали в руки тому бессовестному пару фишечек на кругленькую сумму, которую за полчаса тот проиграл. И сына своего проиграл. Наша история на этом бы и закончилась, если бы тот мальчик попал в руки к какому-то извращенцу или контрабандисту, который, разобрав мальчика по кусочкам, продал бы того на черном рынке. Но нет, мы только в самом начале истории, а значит мальчик выжил. Выжил и вырос безжалостным киллером. Хотя безжалостным он был по отношению к своим "целям" и "жертвам", а вот к своему названному брату относился он как к родному и любил по-настоящему. Тот был на год младше Хуа Бая и сыном того самого человека, который забрал выигрыш в виде четырехлетнего мальчика. Хоть и выросли они вместе, разница в воспитании у мальчиков выделялось черной кляксой на белом фоне. А если точнее, Хуа Бай выделялся на фоне Цзы Су гадким и несуразным утенком, каким-то чудом оказавшимся в кругу белошерстных котов. Да, и он не выиграл счастливый билет в виде более роскошной жизни в чужом доме. Приемный отец не был тираном - он мог погладить по голове за самый удачный выстрел из лука и наградить парой похвальных слов, но не был и ангелом - он мог так же связать по рукам и ногам, и бросить в темной комнате как наказание за непослушание или избить за неправильный ответ на вопрос. Но все же отцы так поступали, или может Хуа Бай ошибался? Как говорится - идеально "плохих" и кристально "добрых" нигде не существовало. Даже в тех книжечках и рассказах Цзы Су, которые тот писал всячески скрывая от отца их не было. Все ошибались. Нужно было просто уметь прощать. В голове паренька тут же всплыл отрезок рассказа, где каким бы злым и устрашающим ни был главный герой - учитель его все равно любил и хотел сберечь. А ещё он помнил бессонные ночи, когда А-Су выкладывал перед ним стопки бумаг, в которых содержались разные вариации реплик героев и развития сюжета, где нужно было, все перечитав, выбрать тот, который сильнее всего эмоционально ломал читателей. "Зачем ему все это?" - задумался однажды Хуа Бай, уставившись на паре по философии в одну выдуманную точку. "Зачем ТАКОЕ читать людям?" - удивлялся он. Но рассказы читали, - Цзы Су даже начал зарабатывать деньги на них. Позже создавались полчища фанатов этих эмоциональных качелей, а после Хуа Бай перестал за всем этим следить. Главное брат был счастлив, а это значит, что счастлив он сам. Сегодняшний день у Хуа Бая обещал быть насыщенным - одного очень влиятельного в своих кругах человека "заказали", и нужно было уже сегодня с этим заканчивать. По телу тут же пробежали судороги истомы и несдерживаемое томное предвкушение затапливало сердце жгучей лавой. Он наконец-то сможет воспользоваться своим самым любимым луком со специальными обработанными стрелами, которую подарила чета Си Цзы на его шестнадцатилетие. Та масляным следом поблескивала в глубине спортивной сумки и преданно ждала своего звёздного часа. "Звездный час" настал после утомительно долгих четырех часов, после которых Хуа Бай, даже не пообедав, пошел следить за своей целью. Все было продумано до мелочей: Арендованная квартира напротив бизнес центра, где должна была появиться цель, механическая стрела, кончик которой раскрывался в теле жертвы и не давал возможности её вытащить, а где-то в серединке находился пузырёк с самодельным ядом, который лопался при раскрывании кончика и попадал прямиком в кровь и, наконец, - удобная система лестниц, по которым после завершения дела можно было спокойно вернуться домой. Вот цель появляется в этом самом здании, вот он уже спешит прямо в ту комнату, где угол обзора позволяет Хуа Баю разглядеть все пространство и натянуть тетиву, а вот сзади слышится грохот и до боли знакомый хриплый голос зовёт его. - Хуа-Хуа, ты думал я тебя не найду? - звучит насмешливо прямо за спиной и Хуа Бай резко на выдохе отпускает тетиву. Сейчас главное поразить цель, а с проблемой в виде этого несносного Го Чэна можно было разобраться чуть попозже. В окне напротив появляется дырочка, проделанная стрелой, и человек за ним резко выгибается из-за жгучей боли в груди. Выполнено, цель поражена прямо в сердце и выжить ему не светило. Но Хуа Бай ни то что не успел обрадоваться, он не успел даже опустить руку после выстрела, когда её вывернули, а сзади прижался этот самовлюблённый Го Чэн. Хуа Бай поморщился от ощущений, а в следующую секунду из-за навалившегося тела окно, которое для удобства было приоткрыто распахнулось нараспашку, чуть не выпустив двух молодых парней прямиком с девятнадцатого этажа. Го Чэн позади с силой тянет на себя Хуа Бая, и чудом не вывалившийся парень выворачивается отточенным движением, и уже сам прижимает своего ненавистника лицом к стене. - Посмотрим кто тут нас. Ах, это же наша неженка Сяо Чэн, - мурлычет он прямо в ухо парню, зная как того каждый раз выводит это прозвище. Тот и вправду резко дёргается и, не получив результата, тявкает что-то на грани человеческого языка вперемешку с собачьим. Этими мыслями Хуа Бай и делится, вызывая во втором жгучее желание откусить чей-то слишком длинный язык. Как бы не хотелось препираться дальше, Хуа Бай отпускает Го Чэна, ведь в поисках стрелка уже должны были отправить людей, а переполох между ними уже вызвал излишнее внимание. Перехватив удобнее лук и сумку он решительно направляется к двери, когда путь к свободе прикрывает собой Го Чэн. - Блять, Чэн-Чэн, я тоже по тебе очень соскучился, но не мог бы ты потерпеть до более интимной обстановки? - шипит Хуа Бай притворно улыбнувшись, и тем самым стараясь ослабить бдительность противника. По тому видно, как он уже находится на грани злости и от того делает необдуманные выпады, в попытке то ли ударить, то ли схватить Хуа Бая, и тому приходится выворачиваться из этих цепких рук. Попутно думая как избавиться от этой назойливой мухи, он совсем забывает о квадратуре комнаты, а в последний момент перед падением видит лишь страх в глазах напротив другого, который протягивает руки в попытках спасти и вываливается из окна следом за Хуа Баем. "Только не это" - думает Хуа Бай. "Только не смерть"- повторяет он в своей голове и попутно молится всем богам, которых знает. Просит лишь об одном - выжить. Ведь слишком молодой парень не увидел практически ничего в этой жизни. Какими бы надеждами сердце не полнилось, он инстинктивно тянет на себя Го Чэна, стараясь как нибудь смягчить удар того своим телом. Но какой в этом толк? Девятнадцатый этаж, где-то внизу снуют толпы людей, проезжают машины и в целом кипит жизнь. Но надежда умирает последней, и в надежде спасти он сильнее прижимает к себе Го Чэна и закрывает глаза за секунду до того, как разум заполняет красный цвет и резкий звон в ушах не даёт расслышать реальность.

***

- Нашему Сяо Мэю больно?- слышится чей-то ужасно хриплый голос, будто через толщу воды, и Хуа Бай резко распахивает глаза. В них сразу ударяет резкий жёлтый свет лампы, которую опасно близко держали к его лицу. В голову с боку будто вонзают кол, и Хуа Бай дёргает руку в попытке проверить целостность головы и хрипло стонет при касании к поврежденному участку. Возможно, будь он в более спокойной ситуации, удивился бы такому обращению, окружению и даже восхитился бы откуда-то возникшим шелковистым и длинным прядям собственных волос, если бы мерзкое лицо напротив так противно не ухмылялось. - Ты это сейчас мне сказал? - притворно улыбнувшись и почти проскрипев зубами произнес Хуа Бай. Лицо напротив определенно не ожидало таких резких изменений и на пару секунд зависло с приоткрытым ртом. Но вернув самообладание, тот вернул на свое мерзкое лицо ухмылку. - А что , Мэй-Мэй против такого обращения? - мурлычет тошнотворный голос и человек протягивает руку чтобы схватить лицо Хуа Бая. Где-то на моменте, когда рука слишком сильно сжимает челюсть самообладание катится к чертям, и через секунду незнакомец поближе знакомится с деревянным полом какого-то сарая. Руки того вывернуты до хруста, и он начинает почти по-свински визжать. - Ши Минцзин!, - орет тот истошно,- ты что себе позволяешь?! Я обязательно пожалуюсь твоему учителю на такое воспитание! - голос незнакомца под конец переходит на визг, и Хуа Бай болезненно морщится, переживая желание отрезать визгливому язык. Вместо этого он задумывается об имени, коим его назвали. - Ши Минцзин... Ши Миинцз...- перекатывает он на губах это имя и пытается вспомнить, где его слышал,- Ши Мэй?... А, Ши Мэй! - и вспоминает что А-Су так назвал одного из главных персонажей своего романа. "Блять, только не говорите мне..." - в общем, даже не дав Хуа Баю додумать свою мысль, дверь с грохотом раскрывается и в сарай влетают трое парней в странно-старинных одеяниях синего цвета (если бы он в этот момент взглянул на свои одеяния, то увидел бы точно такие же , идентичного цвета, но ладно). - Шисюн! Шисюн, что с тобой?! - вскрикнул высокий парень, окликая прижатого к полу, уже изрядно потрепанного парня. "А ты, как я посмотрю, совсем слепой" - прыснул про себя Хуа Бай. Да и изначально ему казалось, что жертвой тут был именно он, но решил стоически промолчать, уже ища пути отступления и побега. Нет, он без проблем бы смог всех этих молодых пареньков раскидать по всем углам, но во-первых - его тело было каким-то зажатым и ужасно деревянным, во-вторых - голова раскалывалась, на правой стороне уже ощущалась пульсирующая шишка и зрение было не совсем чётким, а в-третьих - он был на вражеской и необследованной территории, так что кто знал, сколько их тут? Лежащий на полу человек, почувствовав ослабление хватки, привстал и было открыл рот, как ему подставили подножку, тем самым навалив его на своих товарищей. Сдерживая рвущийся хохот, Хуа Бай рванул к открытому окну, - к счастью оно оказалось на первом этаже, - и, не повторив своего трагического падения, рванул в лес под ночную мглу. Хотя небольшой казус в виде упавшего шисюна дал фору, всего через минуту сзади послышалось истошное "За ним!" и началась реальная погоня. Прикинув сколько ещё сможет продержаться, Хуа Бай наконец-то истерически расхохотался. Переродиться, чтобы заново умереть? Да, он был уверен что переродился, один только нереально большой лес, который никак не мог возникнуть посередине оживленного Шанхая, отрезвлял и заставлял поверить в реальность, а резко утонченное телосложение и почти путающиеся под ногами темно-синие (да, он наконец-то взглянул!) одеяния вызывали двоякие чувства, но все это было так легко принять... Он выжил, переродился и убегал от толпы школьников - что могло произойти лучше этого! Дыхание почти сбилось, и тело начало ломить, когда Хуа Бай вылез из кромки густых деревьев , а неподалеку показалась двухэтажная хижина. Та поблескивала красными огоньками, при приближении начали пробиваться довольные голоса и смех женщин, из-за чего сразу стало ясно - это не хижина, а кабак. Дальше по достаточно широкой дорожке рядами возвышались лавки и множество таких же двухэтажных домов, где людской гомон лишь усиливался. Решив что в толпе будет легко затеряться, Хуа Бай решительно обходит кабак, направляется к толпе, как вдруг сзади резко дергают за длинные пряди волос и буквально пригвождают к углу кабака сильной лапищей и сдавливают горло. - Думал после всего сбежать? - выдыхает такой же как и собственный, запыхвашийся голос прямо в лицо. Те самые школьники догнали и сейчас возвышаются толпой против одного Хуа Бая. Тот недовольно отмечает, что все они выше него примерно на три цуня и определенно увесистее. Прикидывая план отступления, Хуа Бай поплывшим зрением почти не замечает как одну руку почти выворачивают и из последних сил вскрикивает, когда пальцы по одному начинают ломать. - Ты же этой рукой посмел коснуться меня? - зло ухмыляются и ломают следующий палец , - что, уже не смешно? Где тот прыткий мальчишка, который только недавно меня уложил? - сзади слышатся тихие смешки, а за углом то и дело толпами проходят мимо люди. Они косятся в угол где сейчас происходит насилие, но из-за того, что обзор закрывают другие мальчишки - со стороны это выглядит будто молодежь занимается вовсе другим, которое не в новизну в этом мире. - Больно... - совсем тихо по сравнению с шумом толпы произносит Хуа Бай, когда ломают третий по счету палец и стонет прикусив нижнюю губу. На что получает в ответ смешок. - Говоришь, больно? Сейчас когда начнем ломать ногу, которой ты замахнулся, ты ощутишь настоящую боль,- глумится парень, а остальные поддакивают смешками и тихими разговорами. Если бы в этот момент его увидел приемный отец - то он бы его наказал. За слабость, за отсутствие рвения к освобождению, за такую беспомощность, за то что сам признался, что ему больно - сам связал его и повесил бы за руки в холодном подвале. Такое иногда случалось в той жизни, где в таком состоянии он оставался на пару дней, а после чего за ним ухаживали и лечили, будто не они сами были виновны в этих ранах и обморожении конечностей. Если это была такая форма воспитания, то какой урок из всего этого он получил? Он понял лишь то, что насколько бы ему ни было плохо и больно, к отцу за помощью идти не стоило, ведь признавать свою слабину рядом с этим человеком будет равняться еще большей причиненной боли почти что в трехкратном размере. К горлу подкатывает ком, а из глаз рвутся слезы отчаяния, которые парень пытается сдерживать и, когда ломают четвертый палец, - неспеша, смакуя каждое мгновение и открыто наслаждаясь - Хуа Бай начинает всхлипывать от боли. Он жмурится со всей силы в попытке не разрыдаться, от того не замечает как со второго этажа кабака выпрыгивает и бесшумно приземляется юноша. Тот сразу шумно втягивает воздух и на пару мгновений даже зависает от увиденного. Тот нежный и чистый цветок, его любовь всей жизни - Ши Мэй, сейчас корчился от боли, а его рука была вывернута под ужасным градусом, и юноша мог поклясться - он слышал ясный хруст ломающегося пальца. - Ши Мэй... - выдыхает Мо Жань, а в следующую секунду сгусток духовной силы опрокидывает всех четырех учеников одной волной. Этой же волной и пошатывает Хуа Бая, и он с трудом удерживает себя на ногах. - М-Мо Жань? - выдыхает один из учеников чуть приподнявшись, а Хуа Бай поняв кто перед ним, желает того разглядеть получше. Так этот миловидный паренёк в будущем станет "наступающим на бессмертных"? Тем кто спалит семьдесят два города и убьет родных... Так невинно хлопающий глазками паренёк... -... Мо Жань...?- выдыхает на грани слышимости Хуа Бай и смотрит на почему-то кажущееся знакомым личико. Но все это становится не таким уж и важным - реальность начинает рябиться и укачивать в попытках сбить с ног Хуа Бая, и тому приходится с последних сил сражаться с земным притяжением. Где-то до отключки и приземления на ровную поверхность в сознании проскальзывает мысль о Мо Жане, а если точнее, то он спрашивает у самого себя, какой именно Мо Жань предстал пред ним. 0.5 ? 1.0? 2.0? Кажется, он даже задаётся этим вопросом вслух, и в лучших традициях дорамы отключается уже на руках главного героя.