К теплу

Было холодно. Хэ Сюань почти забыл, как это — пронизывающий холод, ледяной ветер, который пробирается под одежду, промерзшее нутро, которое не дает дышать и не может согреться. Он неплохо умел прикидываться, будто замерз — Небожители живые, они умеют мерзнуть. Но за минувшие сотни лет забыл, как бывает на самом деле. Ночь стояла стылая, луна светила ярко, но от ее света становилось только холоднее и сильней сгущались тени. Так он и стоял — тень в тенях, не видно, не слышно, только холодно. Никто не увидит демона, если демон того не захочет. Он не любил сюда приходить. Грязный, опасный квартал — городская стража сюда ходила разве что за мздой, а приличные люди старались не показываться. В паре улиц — храмы, рынок, до сих пор шум голосов, если прислушаться, это здесь в темноте лучше не ходить. Лучше вообще не приближаться, потому что днем убожество еще виднее. Хэ Сюань приходил по ночам. Сначала он услышал шаги — неровные и медленные. Потом увидел Цинсюаня. Тот шел медленно, тяжело опираясь на палку и подволакивая ногу. Вторая рука висела на грязной перевязи, и нутро отозвалось жаром, как всегда. Тело помнило, как это больно — когда ломают кости, только в тюрьму могла нагрянуть проверка, и Хэ Сюаня давным-давно перевязали правильно. Все срослось хорошо. На шее у Цинсюаня висела корзинка, исходившая ароматным хлебным духом. Днем был праздник, многие на радостях даже нищих подкормили. Только этот идиот не поел, а нес в убежище — небось больным и детям. Ждать обычно приходилось недолго. Даже хромому этими улочками идти — не дольше палочки. Обычно Хэ Сюань уходил, стоило заброшенному храму взорваться приветственными голосами, все больше детскими. Всякий раз он думал — больше не приду, зачем мне это вообще — и всякую ночь стоял в холодных тенях. В этот раз вышло иначе. Раздались другие шаги — быстрые, сильные. Из переулка вывернули двое, заступая дорогу. Цинсюань остановился. Вскинул голову. — Господа, вам нужна помощь? Чем же бедный старина Фэн может вам услужить? — Жратву давай, — рявкнул один. — Живо. — Так ведь это детям голодным... Давайте так: приходите завтра к трактиру, а я помогу вам договориться — они за помощь покормят! Мне-то ни дров нарубить, ни воды принести, сами видите, а вы сумеете... — Рот закрой и гони жратву. А то ведь заткну чем... Чувство опасности и злости, исходившее от этих двоим, сменилось иным — липким, гадким. Луна выхватывала из темноты бледное точеное лицо Цинсюаня, огромные блестящие глаза, в которых плескалась тревога — не за себя, а за голодных детей, которые не дождутся ужина, и жар в груди стал невыносимым. Тот, что стоял ближе, протянул руку — схватить за плечо, толкнуть затылком на стену и повергнуть на мостовую — но закончить движение не успел. Вгонять когти в плоть — сладко, теплая кровь под пальцами — сладко, угасающая жизнь — сладко и сытно. Что эти двое видели — тень с горящими глазами, которая возникла между ними и нищим, что успели понять?.. Может, и ничего. Хэ Сюань перервал им глотки и опустил на мостовую. Закричать никто не успел. И только теперь он понял, что обнаружил себя. Не собирался, не хотел, но обнаружил. Цинсюань не убегал. Не заплакал, ни метнулся прочь. Замер за спиной, чуть дыша. Надо было уйти, но Хэ Сюань обернулся и встретил яркий ясный взгляд. — Ты спас меня, господин Хэ. — Я не люблю всякую мразь. Цинсюань улыбнулся уголком губ. — Они такие же несчастные и голодные, как те, с кем я делю кров. Просто не все готовы убивать. — Мне пожалеть, что я вмешался? — Не надо. Моя смерть никого бы не огорчила, но я нес хлеб детям — этого хоть и мало, все же хватит, чтобы все увидели утро. Мне надо дойти. — Я тебе не разрешал умирать, — опять подступил жар. Хэ Сюаню захотелось сжать когтями плечи и хорошенько встряхнуть, но так можно было еще что-нибудь ему сломать. Смертные хрупкие, слишком хрупкие. Цинсюань опустил ресницы. — Ты мне и не позволил. Хотя вряд ли они бы убили. Они хотели ограбить, а моя жизнь им ни к чему. Не побегу же я жаловаться страже — голоса бездомных тут не звучат. Не убили бы, но могли искалечить, могли надругаться, могли бросить одного замерзать на улице. — В следующий раз брось им что они там хотят и убегай. А то сдохнешь и не заметишь. — А в следующий раз господин Хэ не вмешается? Я ведь не слепой, я вижу, что ты смотришь на меня. — Ты... видел? Цинсюань рассмеялся, обычным своим беспечным легким смехом. — Я просто знаю, когда ты смотришь. Чувствую твой взгляд. — Но ты продолжал здесь ходить. — Продолжал. И продолжу: здесь короче всего. Хэ Сюань понимал, что оба они несут какую-то ерунду. Потому что молчать было невозможно, говорить так, чтобы отпустил жар, было невозможно, и уйти тоже было невозможно, потому что этот идиот стоял, опираясь на свою палку, чуть-чуть дрожал в тонкой для зимы верхней накидке, и не убегал, не отворачивался и не плакал. Говорил с ним, а не с Мин-сюном. — Ты ел сегодня? Цинсюань недоуменно уставился на него. — Да, конечно, это вот для детей, а я уже ел, а ты, господин Хэ, голодный? Уж прости, этим поделиться не могу, они ждут, но... — Ну так иди и неси, раз ждут. Они пошли рядом, молча, потому что со сломанной ногой Цинсюаню приходилось дышать, а не болтать. Хэ Сюань подладился под медленный неровный шаг и считал мгновения. Что ему сказать? Спросить, почему не вернулся на Небеса? Почему не дал Пэй Мину о себе позаботиться? Почему не живет в Призрачном городе под защитой Се Ляня? Почему он плачет по ночам и кому жжет благовония, купленные на оторванные от еды деньги, если ублюдка Уду больше нет, а палочки — на двоих? Почему о себе толком позаботиться не может, а норовит — о других? — У нас горячая вода есть и немного чайных листьев, — сказал Цинсюань, перебивая его мысли. Они успели дойти почти до порога, а луна забралась совсем высоко и висела над крышами. Холодная. — Пойдешь пить чай? — Пойду, — сказал Хэ Сюань. Рука, осторожно коснувшаяся его плеча, была теплая.