Традиция таёжных лесов

В отвратительно липкой тьме было невыносимо трудно дышать и рассуждать. Незатейливые, казалось, совсем фантастичные, льстящие его воображению, расплывчатые образы воистину устрашающих теней, грозных и одновременно таких изящных, сливались перед едва что-то различающими в полутьме глазами близорукого мальчика. Те грациозно прыгали, вертелись вокруг гостя и Хозяина, образовывая своеобразный круг, сравнимый с ещё одной ловушкой — живыми препятствиями. Те гордо восхваляли происходивший процесс, будто то, что неизбежно и непоколебимо идёт своим ходом — обряд посвящения, традиция — привычный, характерный жути обычай глубинки этих густых и хмурых лесов. Деревья громко зарокотали. Казалось, и цветы, и трава, и вообще всё некогда живое да зелёное, погребённое под толстыми кучами пушистого белого снега, в темноте казавшегося чёрно-серого цвета, всё, что не может координировать свои движения подобно людям, тоже стало просыпаться от исходивших средь них обрядов. Воздух, морозный и опаляющий лёгкие своей прохладной свежестью при каждом глубоком и неглубоком вдохе, осел ледяным комом в горле и навострился, как ушки лисьи, вокруг собравшегося сброда. А луна, неживая и такая далёкая, во мгле ночной припустила чуть ниже, ближе к достояниям человеческим и не совсем, чтобы наблюдать открывшуюся картину хладного кошмара, повисшего на Земле, внимательнее. Мальчик, как неисправная батарея в их старой многоэтажке, дрожит. Лихорадочно оглядывается по сторонам, ища глазами хотя б одну знакомую ему в этой смеси ужаса и страха невысокую, лохматую фигурку — Алису, но, кажется, и та была рада участию своего новоиспечённого товарища в неизвестной ему игре среди своих. Та, вместе с остальными, как решил на ходу запуганный ребёнок, юлила вокруг него и веселилась с остальными неестественно человекоподобными зверьми. — Зайчик. — существо вновь позвало скрючившегося, съёжившегося, оробелого ребёнка своим низким, гремящим в лесных дебрях голосом. Существо — никак иначе: высокое, громоздкое, неоспоримо злобное, косматое, величественное создание самой ночи — самой Тайги и очень-очень неестественное для этого мира. Если бы он, будучи каким-нибудь путешественником-приключенцем оказался в мире, дополна набитым таких чудовищ, то только так бы его и описал.  — «Создание ночи — монстр Тайги, Хозяин этих лесов». — в голове проносится беглая и леденящая сердце догадка, заставляющая окоченеть итак несгибающиеся конечности вновь. Под подкоркой головного мозга пронеслась со скоростью света отчаянная мысль «Нужно бежать! Спрятаться! Уйти! Не дать схватить себя! Не повторить судьбы тех хозяевов игрушек, что валяются под его ногами прямо сейчас!», после чего когтистая то ли лапа, то ли рука, будто услышав будущие намерения, грубо напяливает на лицо Антона преследовавшую его образину зайца. — «Это… Это невозможно…» Мысли путаются в подсознании, сбивая друг друга с логического завершения и переплетаясь между собой крепкими путами паники, выбивавшей из мальчика задатки здравых размышлений в этой ситуации, но из головы, в ставшую кошмаром реальность, его вывели потоки такого же морозного ветра и завывания поодаль отступивших зверей. — Раз-два, прилети сова! — голос Алисы разлился в ушах знакомой считалочкой, от которой он, заворожённый, бегал несколькими часами ранее по лесу. — Три-четыре-пять, время поиграть! — трель и сборище чужих голосов заставили тяжело дышащего от наплыва подскочившего ещё больше адреналина и страха Антона согнуться пополам. — «Нет-нет! Прошу, тише! Заткнитесь!» В ушах звенел противный звук множества колокольчиков под некогда весёлые и забавные строчки. — Шесть да шесть, дыбом волчья шерсть! Мальчик, до этого чудом ровно стоявший на нетвёрдой сырой земле, пал на колени и схватил пальцами концы маски. В груди лихорадило, бешено и неконтролируемо металось желание просто взять и побежать, не смотря ни на что и не думаю больше ни о чём, в голове мельтешили мысли и немногие воспоминания предыдущего повторения дьявольских слов недалеко от бурелома, а в подсознании засело убеждение — это, никак иначе не может быть, заклинание, какие он не раз видел в небольшом количестве просмотренных на кассетах сестры мультфильмах. — Семь-восемь, бьём копытом оземь! Антон, перебивчиво дышавший, схватился за последнюю надежду и правильную идею — нужно хотя бы избавиться от нечестивой маски на лице и, собрав последние силы с остатками воли, как тогда, на встрече с грозной шайкой задир и импульсивным Семёном, сжал неслушающимися пальчиками края маски и потянул вниз, дабы снять, но та… не поддалась. — Ч-что? Мальчик безостановочно стал дёргать приросший образ, но кусок пластмассы и не хотел уходить со своего места. Осмелев, тот посмотрел наверх, не переставая теребить не сползавшую с лица образину, на кружок из зверей, будто бы ища ответ на немой вопрос «Какого хрена?!», а те, засмеявшись, без утайки, пристально следили за каждым буйным действием ребёнка с ехидной в жаром отдающих глазках. С каждой новой попыткой становилось больнее, словно он отдирал собственную кожу и кромсал наружные покровы. Где-то в глубине души складывалось неутешительное ощущение — маска становится частью тебя, но старания Антона: его пыхтения и всхлипы — заглушались одним только коктейлем из насмехательств. Мальчик, уже не вытерпевший, ослабевший и уставший, блуждающе обводит взором карих заплаканных глаз тёмные тени и, с дрожью во всём теле, глядит на величественно возвышавшегося над ними всеми Хозяина леса. Резкая и неточная картинка редеет, из звуков он в последний миг различает лишь знакомые строки близ своего уха: — Для медведя-для лисы, зайчик кушать принеси.