Птенчик

Мои чувства — лишь крики в пустоты вселенной, Наполненной эхом безысходных возмездий

polnalyubvi – свой среди чужих

      От семьи у Олега потертая фотокарточка с красивой женщиной, которая держит в руках голубоглазого малыша; фотография по краям выцвела, кое-где проглядываются впитавшиеся в бумагу капли крови; несчастливое детство, должно быть, лучше, чем его отсутствие. Период жизни, который обычно называют детством Олег называл “выживанием”: наверное, все так живут, думал маленький Олег, рассматривая звездное небо через прощелину в крыше заброшенного чердака. Олега ловят, как малолетнего преступника, как одного из маленьких воров, шарящих по карманам у пассажиров в электричке. Мужчина в форме жалостливо смотрит на мальчика, озирающегося по сторонам, как волк загнанный в клетку, эта ассоциация ложится на бумагу в виде фамилии.       – Смотри, Костян, волчонок-то борзый, – говорит кто-то из товарищей о ребенке.       Мужчина со светло-карими глазами протягивает Олегу пирожок с картошкой, еще теплый. Олег не улыбается, только сверкает своими обаятельными голубыми глазами – если бы не мать-наркоманка, кто знает, кем бы этот мальчишка стал.       В детском доме дети жестокие, не мягче, чем на улице. Поэтому Олег с собой приносит законы, которые там уже были отработанной схемой. На него нападают трое в темном коридоре, пытаются новенького под себя подогнуть – расходятся они падалью, раскромсанной волчьими зубами. Олегу нравится его новая фамилия, и то, как она вселяет страх в тех, кто сам пытается им быть. Олега опасаются, остерегаются, держатся от него подальше, потому что “он – псих”, и восьмилетний Олежа из пятой группы этому улыбается во властном оскале. Ему его боевые качества определят всю дальнейшую жизнь, как и пожар в волосах мальчика, которого садят рядом с ним.       Олегу все равно. На урок математики заявляется тощий парнишка, в разы меньше самого Волкова, его за руку придерживает Татьяна Михайловна, заботливо провожая к последней парте, к единственному свободному месту. Даже если бы место было занято, она бы все равно усадила этого хрупкого мальчика рядом с Олегом: воспитательница знает, что Олег слабых не трогает; Олег несколько минут плакал (думая, что она не видит) над мертвым птенчиком, которого до смерти запинали мальчишки; мальчишек потом пришлось латать, а злобные глаза Олега сами за себя все сказали. Сережа ей напоминал птенчика, который вывалился из гнезда, который сгорел заживо где-то внутри; его ярко-рыжие волосы беспорядочно спадали ему на лоб, а из-под объемных кудрей проглядывали две темно-синие впадины, точно морские – какие дьяволы живут в этой морской гуще.       Олег поглядывает в тетрадь новенького одним глазком, когда учительница кладет им на парты самостоятельную работу. Для Волкова математика всегда была вещью сложной, цифры все время разбегались в разные стороны, как и буквы в русском языке, как и страны плыли по карте на географии… что-то неладное было с процессами в его голове. Разум его подводил всегда, а вот сила – никогда. И пока эти мысли шатались внутри его головы беспорядочным вихрем, новенький аккуратно протянул ему решенный вариант – его, Олега, вариант. Волки не умеют улыбаться, вот и Олег не стал, только кивнул, сдержанно, будто уже прошел военную подготовку.       – Удивительно, конечно, – восхищалась на следующий урок Марьяна Анатольевна, – две пятерки в классе. Давненько такого не было.       Пятая группа была собрана из самых слабых учеников, из тех, кого привозили грузные дяденьки-менты, жалостливо поглядывая на беспризорных мальчишек. Восьмилетние мальчики и девочки тяжело справлялись с учебой, не могли сконцентрироваться на чем-то одном. Поэтому учительница, закрыв глаза на то что Олег никогда ещё больше одного задания не решил, добросердечно красной пастой ему и его новому товарищу поставила 5, подписав каждому “Молодец”. Рыжий мальчишка довольно улыбнулся, но скорее себе, скорее, чтобы скрыть глаза, снова. Олегу понравилось быть избранным. Олегу понравилось быть особенным, отмеченным сакральным “Молодец”. Он никогда не был стратегом, но решил, что дружба с математическим гением пойдет ему на пользу.       А потом Валера сломал рыжему мальчику руку – здесь не любили выскочек. Олег сломал Валере что-то посерьезнее этого. Олег поглядывал на копну теперь коротко остриженных волос через окно в медицинский кабинет. Мальчик был без рубашки, пока медсестра накладывала гипс, поэтому Олег видел острые позвонки, которые выпирают из-под прозрачной кожи, Олег видел, как мальчик вздрагивает и тяжело дышит, как его тело время от времени содрогается. Он напомнил ему маленького вороненка, над телом которого он недавно плакал в саду, тело которого он недавно закопал под березой – самому себе он в этом так и не признался, но в ту самую минуту он решил, что второй раз погибнуть птенчику он не даст.

//

      Олег любил Серёжу. Да, любил, потому что невозможно не любить эти худые руки, темные глаза, эти ярко-рыжие волосы, струящиеся волнами по лицу; невозможно не любить человека, который однажды стал семьей. Потертая фотокарточка уже не имеет смысла, Олег давно потерял ее на одной из стычек, но маленький кулончик, который болтается на его шее, он держит поближе к сердцу, поближе к тому месту, которое целиком и полностью подчинено нервным вздрагиваниям Сережи. Олегу бы хотелось знать, что там внутри, в его гениальной голове, что пугает его, когда он посреди ночи хватается за руку Олега, как за протянутую ему дозу спасения.       Олег весь твердый, сделанный из гранита и железа, он не умеет быть мягким, он научился убивать людей, смотреть как красная, горячая кровь лужами расплывается под его тяжелыми ботинками; но в момент, когда Сережа льнет к его груди, он превращается в сгусток тепла и заботы, он на такие вещи в принципе не способен. С утра он будет хмуро разглядывать серые круги вокруг Сережиных красивых глаз, будет грузно завязывать шнурки на военной форме, натянет фуражку по самые брови, грубо щелкнет дверью, даже не скажет “пока”, даже не поцелует, потому что внутри океаны замороженных чувств. Олегу кажется, что он однажды сломает Сережу, его мальчик и так весь из ломаных прямых; его мальчик переливается плавными жестами, когда выпрямляет волнистые волосы, когда с хмурым лицом сидит перед своим огромным столом, на котором мелькают то цифры, то буквы, то коды, которые Олег так и не может удержать в своей голове; он – искусство, то, которое Сережа так любит разглядывать каждый день, то, которое возрождение; Сережа – его возрождение и рождение; Сережа из овалов и переливов, когда черточки его лица сокращаются, когда внезапно сбивается дыхание, когда он отводит глаза, когда Олег тяжелой рукой убирает с его лба лишние пряди, когда под своими шершавыми ладонями чувствует изгибы его тела. Он любит его всего, всего до самой последней линии.       Сережа будто становится меньше, когда в очередной раз Олега бросает на другой край их необъятной планеты. Сережа оголенным нервом цепляется за колючего Олега, у которого будто внутренние органы каждый раз перемалывает от этих прикосновений ледяных пальцев.       – Я с тобой поеду, – как-то неожиданно бросает Сережа ему на перроне. У Олега боевой арсенал, подготовка в несколько лет, он без раздумий стреляет по целям, но когда он видит как под целлофановой кожей снова дрожит мир (весь его мир) он не может этому противостоять.       Я так хочу остаться с тобой.       – Тебя убьют там, Серый, – строго говорит Олег. – Мне придется полмира потом под землю закопать за это.       Убивают однако самого Олега. Не по-настоящему, только на бумагах, только на год, в качестве прикрытия.       – Я могу семье сказать? – хрипло спрашивает Олег у нанимателя. Знает же уже ответ.       Он бы не посмел нарушить приказ. Он смотрит в это сказочное восточное небо и протягивает руку на другую сторону своего спального места, а там только сырая земля, там нет тревожных Сережиных снов, нет его рыжих волос, раскинутых по идеально белой подушке. Олег не верит во вселенную, но сейчас настойчиво подает туда сигналы – боже, спаси моего птенчика от всех бед, боже, дай мне сил пережить это – он засыпает, прижимая кулончик к себе, он засыпает, представляя, как крепко обнимет Серёжу, когда вернется, как скажет ему то, о чем молчал все эти двадцать лет. Скажет, что любит его так, как любить никто не умеет, он тоже не умеет, но Сережу любить просто… просто, как умирать, как засыпать.       Его лицо скачет в мерцании телевизора; арабские буквы мельтешат по экрану; рыжие-рыжие волосы в свете обвинительных огней горят огнем. Олег, обычно сдержанный, кидает в стену стакан, а потом стол и тот самый телевизор, где Серёжу грубо толкают в спину и ведут в полицейскую машину.       Боже, я ведь просил.       Олег возрождается пеплом из огня, сгребает последние остатки здравого смысла. Берет своих подчиненных, крадет вертолет, обещает, что заплатит (или убьет потом, закопает где-нибудь в лесу, как будто это важно). А перед глазами мятые Сережины тетрадки и книжки; из каждой поездки Олег привозил ему что-то, в чем сам никогда не разбирался.       – Это Ван Гог? – улыбается Сережа и подносит полупрозрачное стеклышко к солнцу, на стеклышке подсолнухи постепенно проявляются, будто возвращаются к жизни. – Чудесная задумка. Спасибо.       Олег кивает. Внутри него вулканы бурлят; ради этой кроткой улыбки не жалко завалиться в дом к одному нидерландскому коллекционеру; Олегу порой страшно на что он способен.       Вот и сейчас, приближаясь к Петербургу, под ребрами что-то ломается, что-то бесконечно стучит, сердце вот-вот и раздавит все остальные органы своим барабанным топотом. Не страх, нет; просто он вот-вот обнимет своего птенчика и больше никогда не оставит; придется хорошенько почистить этот город от скверны, которая искупалась в невинной синеве Сережиных глаз и сожрала его до конца.       Он прижимает к себе свою семью: холодную, продрогшую, в тоненьком халате; а глаза все такие же темные, будто впадины атлантического океана.       – Живой, живой… – шепчет Сережа обессиленно, пока где-то на задворках сознания орут сирены и грохочет стрельба, – мой…       – Твой-твой, – целует его в макушку Олег.