Шестнадцать. Тридцать

Про таких как Эрен народ говорит «не благодаря, а вопреки». Живет вопреки всему и всем, у жизни он, видать любимчик, раз она который год с неимоверным упорством отгоняет от него даму с косой. У Йегера юношеский максимализм через край, чистая уверенность в собственном бессмертии. Вот олух-то! Когда тебе шестнадцать ты веришь в эту чушь, веришь в то, что непобедим, что все твои планы и надежды не рухнут на манер карточного домика и ты все переживешь. Ты то может и да, а вот друзья твои… Хотя, это придурок прекрасно понимает. Леви по себе знает, как это бывает. Когда позволяешь себе довериться, поверить в лучшее, поддаешься идиотскому чувству внутри, этой сраной вере в лучшее светлое будущее, и… как жизнь дает тебе по роже и сбивает с ног. Как смерть уносит от тебя самое дорогое, а тебя оставляет на поле боя с окровавленной нашивкой на руках. Все что осталось от твоих друзей, все что осталось от твоего отряда, получите и распишитесь… Смерть его любит, странно и по-своему. Леви это давно понял. По итогу, ближе к тридцати обзаводишься нехилым таким цинизмом, обрастаешь толстым панцирем и прячешь чувства так глубоко, чтобы никто нахрен и не понял, что у тебя на душе творится. По итогу, в тридцать ты обзаводишься, наконец-то, устойчивой моралью и личным кладбищем за спиной. Паскудно хочется вспомнить свои шестнадцать и свои потерянные ориентиры, плавающую в сточных водах мораль и свою веру, если не в лучшее, то хотя бы в стабильное будущее, только это вот все покоится где-то под землей. Буквально, если говорить про подземный город. Про таких, как Эрен говорят «не благодаря, а вопреки». Про таких, как Леви предпочитают не говорить. * В шестнадцать ты открыт для всего. Новое, старое, что угодно, что может дать тебе этот ебнутый мир, ты берешь с жадностью. В шестнадцать, если так подумать, ты все еще ребенок, что стремиться познать грань, что можно, а что нельзя. В шестнадцать ты максималист. Ближе к тридцати твои желания сводятся к слову «лишь бы». Лишь бы все были живы. Лишь бы кладбище за спиной не пополнялось. Лишь бы не пришлось снова смотреть на могильный камень. Лишь бы слушать возбужденный треп четырехглазой за завтраком и видеть упертую рожу Эрвина на совете. Лишь бы твой отряд остался жив… Ты не влюблен, ты жадно ценишь то что имеешь и с опаской принимаешь подарки от жизни, ища в них подвох размером с луну. В шестнадцать, ты предлагаешь всего себя миру и одному конкретному человеку в придачу. * В шестнадцать тебе простительно совершать ошибки, в тридцать это уже грех. В шестнадцать можно бегать от себя, срываться из крайности в крайность и утопать в омуте с головой. В тридцать побег от себя выглядит жалко. В тридцать непростительно поддаваться чужому максимализму. В тридцать ты лезешь в чужой омут вытаскивать чью-то бедовую голову из задницы и вправляешь мозги. Как умеешь. Из Леви откровенно хуевый спасатель в делах душевных. Эрен из омута в омут, самокопания, самобичевания, варка в чувствах, что через край, того гляди и захлебнется в них. Леви не слепой. Он видит и знает каким взглядом его провожает пацан. Он знает этот чертов взгляд… Дерьмо. Бонусом эта гребанная прямота. Леви бы послал его, честно. Если б мог. — Сгоришь такими темпами, суицидник чертов, — у Йегера все на лице написано, парень, как открытая книга. Бери кто хочет и читай. — Отпусти ситуацию и дай себе вечерок расслабиться. Не можешь один, найди компанию и забудься в ней. Только без скорбной мины и жрать себя изнутри не надо. Эрен греет руки об остывающую кружку с крепким чаем. — А если я нашел себе уже компанию? * Ему б девчонку найти. В идеале… Но с идеалами дела обстоят туго. У Йегера подростковая гиперсексуальность в придачу с бурлящими гормонами и тупой влюбленностью в того, в кого не следует. Балл за прямоту. Минус сто — за неправильный выбор. Жмется всем телом, льнет навстречу скупой ласке. Весь открытый и горячий, бери не хочу. Слезящиеся голубые глаза, растрепанные на подушке волосы, зацелованные губы и лихорадочный румянец на щеках. Сбор любимых клише, разрушенный и забывшийся. Хоть отпустил себя, уже приятно. Леви почти смешно, когда мальчишка под ним задыхаясь скулит то ли «Пожалуйста», то ли «капрал», то ли «сэр», то ли несмелое «Леви». Членораздельных слов нет, одни междометия да звук шлепков кожи о кожу. В комнате жарко, в комнате душно и пахнет еловой заживляющей мазью (ага, за место смазки, что под руку попало) и мускусом. Сочетание запахов такое себе, но сейчас это не важно. Важно, это чужие стоны, всхлипы на грани, блестящая от пота смуглая кожа, дрожащие от напряжения бедра и пальцы, что так отчаянно цепляются за плечи капрала. Когда тебе шестнадцать ты отдаешься страсти на откуп и плевать ты хочешь на последствия и моральный аспект. Когда тебе тридцать… в общем, у кого-то должна быть голова на плечах. Но не сегодня вечером. Эрен шумный. Во всех смыслах. Стоны слишком пронзительные, дышит слишком громко. Если так подумать то, он весь слишком… Слишком узкий, слишком чувственный, слишком горячий (серьезно, пацан словно в лихорадке) и слишком влюбленный. А еще слишком подросток, чтобы тянуться к кому-то вроде Леви. — На живот, — лишь бы в глаза эти не смотреть, не позволять себе поверить и так же раствориться в этом бредовом чувстве. Не прибавлять себе очередное «лишь бы». — И ноги шире. Йегер послушный (в кои-то веке), податливый. Делай с ним что хочешь и как хочешь, он только рад будет. Раскрытый и растраханный… в такой позе сквозит что-то откровенно беззащитное, открытое. Торчащие крылья лопаток, выпирающие позвонки, перекатывающиеся под кожей мышцы, след упорных тренировок. Уже не мальчик, но и не мужчина еще. Сплошные «почти» да «не». Чужие стоны глушит теперь подушка, а колени разъезжаются при каждом глубоком толчке. Простата ни разу не сундук с сокровищами, но дьявол, стоит головке члена задеть ее хотя бы раз и мальчишка под ним выгибается чуть ли не дугой. Потрясающе… Леви успокаивающе проводит руками по напряженным бедрам Эрена, а после опускает правую руку на член парня и надрачивает тому в такт собственным толчкам. Хватает парня ожидаемо не на долго. Руку орошают белесые капли чужого семени… Эрен весь покрасневший, аж со спины видно, румянец сочный, хочется прижаться губами к покрасневшей шее и прикусить чувствительный хрящик ушка. Сжимается так, что почти больно, комкает пальцами ткань наволочки, и дышит тяжело, загнанно, словно марафон бежал от стены Роза до Марии без остановки. Леви и сам держится немногим дольше. Пара грубых и глубоких толчков в расслабленное тело под собой и наступает долгожданная разрядка. * — Можно остаться? — балл за прямолинейность. Минус сто — за неправильный выбор и идиотскую влюбленность. Леви бы прогнал его, честно. Но… гребанное «но». Эрену шестнадцать, он горячий как печка, скор на выводы, влюблен и так разнежен после секса, что взять и выставить его за порог собственной спальни сейчас кажется преступлением. Леви тридцать, и у кого-то из них двоих должна быть голова на плечах и маломальское чувство ответственности за собственные поступки. Леви тридцать и бегать от себя самого он видит смысла. — Будешь вертеться, вылетишь отсюда, как пробка из бутылки, — глаза Эрена сияют и, кажется, лучшего ответа он и не ждал.