Джинн

К бывшему иноверцу, представителю персидской династии в столице относятся более, чем насторожено. Эмиргюне-хан для них — опасность, ядовитый змей, до поры скрывший свои смертоносные клыки. Он сменил веру и имя, поклялся в верности падишаху и тот пожаловал ему должность, и все, повинуясь решению своего повелителя, с этим согласились, но глаза — глаза выдают их истинные мысли. Верно, лишь сам султан Мурад и бывший Эмиргюне-хан, ныне Юсуф-паша, знают правду: в поединке между падишахом и защитником Ревана последний умер. Нет больше наследника персидской династии. Слова могут лгать, лица могут лгать, но в бою, когда говорит оружие, сердце воина открыто, и он честен, как никогда. Юсуф доказал и свою храбрость, и свою честность… эти качества оказались сильнее гордыни и страха смерти. Будучи ханом, он предложил свою жизнь в обмен на жизни своих солдат и их семей. Позже он доказал, что достоин доверия падишаха… какая ирония: именно перс теперь один из тех немногих, кому султан ещё может доверять. Мурад хочет верить ему: Юсуфу ему нет выгоды в свержении или смерти повелителя. У него нет личного интереса, а от интересов своей династии он отказался, когда династия в лице шаха Сефи отказалась от него. Мурад хочет верить ему. Если перестанет верить, то сойдёт с ума. В столице дни становятся всё мрачнее, а ночи тянутся всё дольше. Султану кажется, что солнце — его солнце, его личное светило, — угасает, исчезает за горами, ощерившимися острыми пиками, неотвратимо тонет в океане. На закате горы видом своим похожи на окровавленные клыки. На закате океанская вода цветом похожа на вино. Вина и крови в жизни султана становится всё больше, а тех, кому можно доверять — всё меньше. Мурад чувствует, что погружается во мрак, и всё же пьёт, невзирая на запреты и рекомендации лекарей: пьянство не рассеивает тьму, просто делает её терпимой, ласковой и мягкой. Но иногда темнота под веками обжигает сильнее пламени. Иногда, в минуты забытия, ему видится, что Юсуф-паша, покорный, но неизменно преисполненный внутреннего достоинства, не человек вовсе. В такие минуты падишаху — странное дело — кажется, что привёз он из Ревана не смертного мужа, но огненного духа персидских земель, джинна, заклятьем заставившего поверить своим сладким речам. У джинна голос Юсуфа, и лицо его, и манера держаться, но чем-то он всё же неуловимо отличается от настоящего, что-то выдаёт его нечеловеческую природу. Он является султану на границе между бодрствованием и сном, в сумерках опьянённого сознания: входит в покои без стука, и сгущающаяся темнота отступает, прячется по углам. Джинн объят ореолом пламени, и даже один взгляд на него способен обжечь. Когда Мурад прогоняет его, дух всегда послушно исчезает, но с каждым разом султан позволяет подойти ему всё ближе и ближе, пока однажды джинн не останавливается у изножья постели. Он смотрит с вопросом, будто ожидая разрешения, затем исчезает сам, без приказа и без разрешения. Оставляет султана одного. Это — лишь бред одурманенного сознания. Мурад способен отличать неблагие грёзы от реальности, но сны зачастую — искривлённое отражение действительности. Юсуф до сих пор не дал повода сомневаться в своей верности, но вьётся змеёй мысль, не даёт покоя: никому нельзя верить. За каждой улыбкой прячется изогнутый клинок сабли. В последний раз джинн в образе Юсуфа является Мураду, возникнув у изножья постели, будто стоял там с прошлого раза. Однако глаза выдают его: раньше в них был вопрос, теперь — нескрываемое пламя. Джинн подходит ближе и, поправив полы огненно-светлых одежд, садится в ногах падишаха. Это настолько дерзко, непривычно и попросту невероятно, что Мурад не сразу реагирует. — Я прикажу казнить тебя за такую дерзость, — предупреждает султан, но джинн с горящими глазами, подведёнными кайалом, улыбается: — Не прикажете, — уверенный ответ поднимает в груди волну ярости. — Верно. Сам убью тебя! Мурад подбирается, резко бросается в сторону, но джинн хватает его за лодыжку и единым змеиным движением перетекает вперёд, придавливая к постели своим телом. Султан силится столкнуть его с себя, но тот словно не замечает… это Мурад ослабел или… разве человек может быть таким сильным? Джинн теперь и впрямь похож на персидского змея. Его волшебные глаза мерцают, точно звёзды, и в них столько хищного азарта, что по коже от затылка до лопаток пробегает холодок. — Шайтан! — шипит Мурад, осознавая, что его руки, руки сильнейшего мужчины, руки, что держат весь мир, не способны оттолкнуть духа. Он — властелин мира — сейчас не властен над собственным телом. Мурад даже пробует произнести истиазу, однако губы и язык от вина сделались непослушными, мягкими, податливыми. Это вино сотворило с ним, это вино, всё вино… слова священной молитвы силятся зазвучать, развеять проклятый морок, но чужие губы, горячие, жгучие, припечатывают их к нёбу, не давая свободы. В горло ему вливается жаркое пламя, волной прокатывается от горла в грудь, а оттуда — вниз, к животу и паху. Мурад кричит, но его крик теряется во рту, словно в лабиринте, и звучит лишь его слабое эхо. Джинн вжимает его в подушки, прижимается тесно, целует, жадно ласкает, разводит в стороны его руки. Гладит его бока, забирается ниже, оголив кожу на животе, оставляет ожоги. Раскалённая до бела ладонь уверенно ложится на пах Мурада, поглаживает через одежду. У джинна удивительно чуткие руки. Гибкие пальцы чувствуются сквозь ткань, их прикосновения обжигают, и пламя от них переходит в Мурада. Горит, всё горит: покои, одежда, кожа и даже то, что скрыто под кожей — Мурад весь в огне. Султан понимает, что джинн давно не держит его, что он мог прекратить это в любой момент... но не прекратил. Хочется кричать, но в горле не хватает воздуха даже на шёпот. Он выжжен, нет сил остановить. Нет сил остановиться. Джинн, заметив терзания Мурада, медленно поднимает взгляд. В глазах, подведённых кайалом — светлых, сияющих, точно звёзды — живёт дикий, первозданный огонь. Мурад понимает, что дрожит, по-настоящему дрожит. Джинн слушает биение его сердца, громкое и быстрое, словно пустившееся в галоп, затем целует прямо под рёбрами — туда, где мечется опалённая бездымным огнём душа… и негромко смеётся, щекоча дыханием живот. Мурад никогда раньше не слышал такого смеха: низкого, рокочущего, пробирающего до самых костей… Он просыпается весь в поту, взмыленный и возбуждённый, и долго не может прийти в себя. Не помогают ни вода, ни воздух из открытого окна — всё жжёт, опаляет, мучит. Светлый день не приносит ни забвения, ни облегчения. Султан не хочет смотреть на своего пашу. Умом он понимает, что то был лишь сон, порождение тёмной стороны его души, и Юсуф — вовсе не огненный шайтан, посланный а'варом… но почти реальное ощущение чужих губ под рёбрами, в месте, где бьётся сердце, забыть не получается. Воспоминание горит, точно уголёк, не желая гаснуть, и Мурад горит от него и вместе с ним. Юсуф называл султана свечой, а себя — мотыльком, летящим навстречу огню, но они словно поменялись местами. Крылья огненного мотылька опаляют сердце Мурада. Ничто не в силах потушить устроенный ими пожар, даже сам падишах. Мурад не хочет думать об этом, но мысли — не слуги, и не подчиняются приказам. Он думает, как отреагировал бы Юсуф, узнай он о снах, что одолевают его повелителя. Наверняка с отвращением и злостью… Султан привычно запивает всё вином, позволяя темноте под веками разлиться, расползтись по покоям, окутать его, утешить, забрать самые тяжёлые страхи и горечи. Что ему запреты лекаря, он всё равно умирает: его солнце давно померкло, жизнь ускользает сквозь пальцы, а все, даже его валиде, желают ему смерти. От этого на душе зло, и горько, и больно, так больно, словно облили раскалённым маслом самое нутро, словно клещами сдавили сердце, и только терпкая прохлада вина, сменяющаяся постепенно ласковым теплом, может ненадолго залечить ожоги. Наливает вино Юсуф, а Мурад наблюдает за ним из-под опущенных век. Тот сосредоточенно наполняет кубок, немного хмурясь. Огни от свечей рисуют на его смуглом лице причудливые тени, драгоценные камни на украшенном тюрбане поблёскивают при каждом движении. Юсуф одевается ярко, предпочитая жёлтые, оранжево-красные ткани — огненные цвета, часто выделяющие его на фоне более тёмных одежд других пашей. Вот и сейчас он такой: подвижный язык пламени среди тусклого мрака. На него просто невозможно не смотреть, но от прямого взгляда болят глаза. Он ведь красив, красив и душой, и телом. Мурад давно заметил, иначе не было бы этих проклятых снов… он вновь вспоминает, как джинн коснулся его — жгучими губами под рёбра, в самое сердце. Огонь подстёгивает его, окончательно опьяняет, и Мурад уже не хочет останавливать себя. Когда Юсуф отходит к дверям, ведущим из покоев на балкон, султан поднимается на ноги. Это непросто — слишком много вина выпито, ноги плохо держат, и всё же Мурад подходит вплотную, а когда Юсуф оборачивается, с силой прижимает его к холодной стене. Уткнуться в изгиб крепкого плеча приятно. От чужого тепла становится легче. Мурад медленно водит носом вверх-вниз, от наглухо застёгнутого воротника до уха, и глубоко дышит, вдыхая жаркий, чуть горьковатый запах. Голова идёт кругом, и он крепче цепляется за Юсуфа, шатаясь и немного кренясь в сторону. Ногой он задевает прикроватный столик с зажжённой лампой, что-то громко звенит. Это немного приводит в чувство. Юсуф не вырывается, не отстраняется; замер и даже не дышит. На мгновение в груди вспыхивает надежда, что ему это нравится, но неожиданно пробудившийся от пьяного забытья голос рассудка подсказывает более вероятное объяснение. Мурад выдыхает ему в ухо: — Боишься меня? Все его боятся. И правильно делают… Ответ, прозвучавший несколькими секундами позже, удивительно хладнокровен: — Вовсе нет, повелитель. Мурад отходит на шаг, пошатываясь, и недоверчиво смотрит на своего… друга. Юсуф похож на змея: спокойный и холодный, с непроницаемыми внимательными глазами. Ловкий, сильный, с отменной выдержкой. Мурад не может вспомнить, чтобы на его смуглом лице хоть раз мелькали гнев или недовольство… а ведь он был ханом. Откуда такая покорность и сдержанность? Разве может человек быть таким?.. Дикая, попросту дикая мысль приходит в пьяную голову: что, если Юсуф и впрямь — персидский джинн? Он менял обличья не раз: то под видом посла приходил в разбитый под Реваном лагерь, то под видом хана сражался с Мурадом на мечах, теперь — под видом паши наливает ему вино. Сколько ещё у него лиц? Какое из них — настоящее и есть ли оно вообще? Может, настоящее его лицо — блик пламени в тёмных зрачках, танцующий огонь в лампе, свет далёкой звезды? Мурад обдумывает это, а затем будто видит себя со стороны: вот он, султан, повелитель мира, взбудораженный, с горящим взглядом вцепился в ворот кафтана Юсуфа и всерьёз размышляет, уж не Иблис ли послал ему этого перса? Мурад понимает абсурдность этого предположения, и сперва его пробирает смех, а затем — ужас. Он похож на безумца. Неужели и впрямь сошёл с ума? Юсуф осторожно берёт султана за плечи. — Пойдёмте, повелитель, — твёрдо говорит он, разворачивая Мурада лицом к постели. — Вам нужно прилечь. Мурад не возражает. Он позволяет довести себя до кровати и ложится на прохладные простыни, прикрывает глаза. В ушах шумит, его немного качает, хотя он сам не двигается. Тело становятся чужим, мир вокруг — далёким и призрачным, и отдаляется с каждым мгновением всё больше. Свет меркнет, терпкий вкус на языке тает, все запахи и звуки увядают… Мурад, не удержав шаткого равновесия, падает в глухую пустоту и в отчаянном последнем порыве хватается за единственного, кто всё ещё рядом. — Не смей оставлять меня, Юсуф. Не смей, — шепчет он, приоткрыв глаза. Он стискивает со всей силы чужое предплечье и тянет, будто хочет затянуть следом за собой в пропасть. Юсуф склоняется к нему, однако постели не касается. Он как никогда близко; блестящие светлые глаза, подведённые кайалом, настороженно наблюдают за Мурадом, изучают его лицо. Правая рука с крупным перстнем накрывает его судорожно сжатые пальцы. Напряжённая ладонь чуть подрагивает, но от неё по телу разливается успокаивающее тепло, даже перстень с нефритом будто бы греет. Мурад со свистом вдыхает потяжелевший воздух, заворожённо глядя на их руки. — Повелитель, — даже сквозь пелену он слышит, что Юсуф лишь пытается казаться невозмутимым. Его голос звенит от напряжения, и дыхание такое же сбитое, но на лице нет ни гнева, ни отвращения, ни страха… значит… Мурад приподнимается, свободной рукой хватает Юсуфа за шею и притягивает к себе. Касается его щеки губами и замирает, закрыв глаза и ни о чём не думая. Ждёт, как тот отреагирует. Время течёт сквозь пальцы горячим песком. Когда уже кажется, что Юсуф ничего не сделает и не ответит, он медленно поворачивает голову и, нарочно задев носом нос султана, слегка целует его. Мурад дёргается от неожиданности, подаётся ещё вперед и, наконец, отвечает. Поцелуй, поначалу осторожный, выходит долгим, жёстким и жадным, точно они пытаются сожрать друг друга. Мурад не убрал ладонь с шеи Юсуфа и чувствует, как быстро бьётся жилка у него под кожей, как он вздрагивает от нетерпения, как напряжены его мышцы. Юсуф опускается одним коленом на постель, прекращая ласку. Мурад вглядывается в его спокойное лицо: глаза блестят, как драгоценные камни, смотрят в сторону. В них нет ни смятения, ни сомнений; он явно не первый раз с мужчиной. Это осознание поднимает в душе огненную бурю, хотя Мурад вряд ли предпочёл бы, чтобы было наоборот. Он понимает, что уже готов убить того — …тех? — безликого мужчину, которого представил на своём месте в это мгновение. Гнев бурлит в нём, точно кипяток в нагретом чане, грозясь перелиться через края и сжечь всё вокруг. Рука на чужом горле непроизвольно сжимается сильнее. Юсуф резко переводит взгляд на Мурада. Это больше похоже на выстрел из длинного лука: зрачки-наконечники впиваются точно в сердце, в самую душу. — Мурад, султан мой, — мягко и тихо говорит он. В голосе столько преданности, что становится больно. Мурад убирает руку, однако Юсуф не даёт отстраниться совсем: плавным, текучим движением он следует за султаном, придерживая за локоть. Подвинувшись на постели, Мурад снимает с него тюрбан, откладывает в сторону. Чужие пальцы быстро расстёгивают несколько верхних пуговиц на его длинной рубашке, зубы аккуратно прихватывают тонкую кожу на шее. Совсем как в том сне, Юсуф прижимает его к подушке и снова целует, вливает в горло жидкое пламя, огненным вихрем спускающееся к сердцу, животу — и ниже. На этот раз султан не противится, наоборот, огонь дарит наслаждение и хрупкую иллюзию покоя. Ни к чему скрывать: Мурад так хочет его, что темнеет в глазах… или это от болезни?.. он отмахивается от подступившей темноты, пытается вынырнуть из неё, скользит ладонями по плечам и бокам Юсуфа, расстёгивает его пояс и отбрасывает на пол, распахивает полы оранжево-жёлтого кафтана. Мурад хочет кожей чувствовать кожу, и желание это обжигающе взаимно… когда они избавляются от большей части одежды и касаются друг друга, так хорошо становится, что Мурад смеётся, ловит ответную улыбку и вдруг со всей ясностью понимает: Мужчина перед ним — яркое пламя среди холодной пустоты. И если Мураду суждено шагнуть во мрак, для начала — этой ночью — он сгорит до тла.