Малина и мята

У тебя в глазах рябит. Точки, темные. |Все мутнеет|. Его губы алые, твои волосы — тоже. И мокрые. Пока он так умело делает их ещё более влажными, топя в своих глазах. «Уходи.» Кислорода не хватает. Сил не хватает. А он хватает тебя так бешено и импульсивно, что леденящий холод едко пронизывает по самые фаланги. |Так, что хочется сбежать. Так, что из своей же квартиры|. Прям в этом несущественном домашнем топе и рваных джинсовых шортах. Босиком. Но он делает шаг. Переступает. Так нагло и непосредственно проникая на твою территорию. В твою квартиру. В твою голову. В тебя |только в мыслях|... А его руки на твоей талии, словно крепкий металлический капкан, не дающий до конца вдохнуть. |Но ты боишься даже пытаться|. А из подъезда тянет сыростью и табачным. И твои ступни уже чувствуют ледяные шершавые ступеньки, пока ты бежишь вниз по лестнице, не боясь разбиться. А на деле — просто смотришь в его безумные глаза, тайком поглядывая в сторону входной, пока он, замечая это, сжимает твои рёбра ещё крепче |чтоб не убежала|. «Сереж...» И его кадык вверх-вниз, пока он непроизвольно дергает головой, скидывая с лица огненные пряди. Дорогущий и до ужаса терпкий парфюм больно просачивается в лёгкие, расширяя сосуды. И что-то животное в его взгляде заставляет твоё сердце старательно пробивать дыру в грудной клетке |тук-тук, тук-тук|. Проводит рукой по твоему лбу, избыточно аккуратно и нежно, но висок начинает пульсировать, пока его палец будто простреливает кожу, и буквально чувствуешь, как на ней остаётся прожжённое пятно |как от его тлеющей сигареты на твоей шторе|. В его второй кисти, медленно стянутой с талии, уже покоятся твои тонкие, обессиленные запястья, потерявшие любые попытки на освобождение. |Признай, ты и не пыталась|. А указательный его правой продолжает невесомо скользить по твоему лицу, пока ты наигранно отворачиваешься, так сильно пытаясь сделать вид, что тебе неприятно. Что тебе противно, мерзко, от одного его вида. Но у тебя не получается. |И он знает|. Ему чертовски идёт этот мажорский пиджак. Тебе чертовски не идёт притворяться. А с подъездного, вечно открытого окна слышны раскаты первого грома. И он так по-свойски закрывает входную дверь, убрав уже вдоволь изучившие тебя руки. А он не разувается, не оставляет свои лакированные мокасины толпится у входа с твоими шпильками, и растворяется в глубине квартиры, словно знает ее лучше, чем ты сама. Приторный сладкий дым врезается в ноздри, пока чёрное кресло на колесиках крутится не без помощи его длинных ног, а твои руки непроизвольно переплетаются на груди. Стены уже намертво впитали шершавый аромат малины и мяты, выскользающий белыми клубами пара с его губ. А он дырявит глазами потолок, вращаясь туда-сюда, и улыбается, как ребёнок. «— Что ты хочешь от меня, Сереж?.. — Чтобы ты перестала задавать глупые вопросы.» Его невыносимо красивые, костлявые пальцы сжимают ручки кресла. На лбу немного вздувшаяся венка, на губах пара застывших слов, и больше ничего. А ты лишь стоишь, нервно покусывая ноготок. И сходить с ума от одного осознания, что сейчас он почти так же близко, как когда-то раньше. |Уйди, докури и проваливай, а... Не появляйся больше на пороге моей съемной, не трать своё время, не трать мои нервы... — Проглатываешь.| Так много хочешь сказать, но так мало смелости. |Только не уходи|. Сумасшедшая улыбка победно красуется на его лице вперемешку с хитрым прищуром. А после, он дико смеётся, оголяя белоснежные зубы и сверля тебя двумя зрачками, словно тоннелями, за которыми что-то жуткое, как в страшных сказках. Как в бредовых фильмах. Но он побеждает любых психопатов только лишь тем, что сейчас сидит прямо перед тобой, а не за экраном монитора. И смеётся тебе прямо лицо, а не в камеру на съемках очередной дребедени. И тебе страшно. Без спецэффектов. Без монтажа. И он знает. Знает, что от одного его смеха у тебя мурашки и холодок по спине, как от сквозняка. Знает, что молния за окном отражается в его бешеных глазах так же киношно и наигранно, как и лямка твоего топа, якобы нарочно спадающая с острого плеча. Знает, что боишься его. Знаешь, что он знает. И вылетаешь на кухню, когда кажется, что вот-вот задохнёшься от недостатка кислорода |и дело не в его вейпе|. Глотаешь чай чуть ли не залпом, пытаясь вспомнить, что забыла. Пытаясь забыть, что вспомнила. Пытаясь забыться. И мерзкое |не ври| чувство так предательски ноет внизу живота. Так горячо... А бледная дымка из твоей комнаты медленно выплывает в коридор. Там тишина. А ты сидишь в холодной кухне, на твёрдом стуле, поджав ноги, пока ливень барабанит по стеклу, безрезультатно пытаясь достучаться до твоего затуманенного рассудка. Но твои мысли скользят по силуэтам воспоминаний, которые впитались в голову так сильно, что ничем не выведешь. Тогда его пальцы сжимали твою глотку так по-зверски отчаянно и беспощадно, что казалось, будто это был твой последний провал. Но это был не последний, и ты поняла это, когда тебя не понимал психолог. Он не помог тебе. Не спас. Потому что ты не дала ему себя спасти. *** А все началось с наивной попытки снять вирусный ролик с эксклюзивным интервью от самого́ Сергея Разумовского. Прийти к нему в офис и умоляюще попросить его ответить тебе, как журналисту, на пару «простеньких вопросиков, которые не отнимут много времени». И он позволил |Юлия Пчёлкина значит... Что ж, я вас знаю|. Но ты и сама не заметила, как стала уж слишком явно подталкивать его на чересчур компрометирующие и местами опасные темы. Ты дура. Но он не дурак. И ты поняла это, когда он понял всё. Когда он раскрыл тебя. Когда он одним взглядом, будто лазером, вывернул наружу всё твоё нутро, пока ты думала, что всё идёт по плану. Когда подошёл к тебе до ужаса близко, |Юля, у вас такие приятные духи|, и ловким движением выдернул из под твоего воротника скрытый жучок, пишущий всё, что он говорил. И по одному его взгляду, в которых затрещали высоковольтные провода, ты поняла, что он не простит. Не даст тебе сбежать, забыв, как поймал тебя с поличным. |Какая плохая девочка, хотела собрать на меня компромат. Думала, разговоришь меня, я ляпну что-то лишнее или личное, а ты раздуешь это в сенсационный ролик? Ц-ц-ц... Как тебе не стыдно...| Наигранно. Мерзко. Растянуто. Ты до сих пор помнишь все, что он произнёс приторно сладким, таинственно холодным и сумрачным голосом, пока его пальцы спускались вниз по твоему позвоночнику, а ты боялась пошевелиться. Помнишь, как твой маленький, много переживший и чертовски дорогой микрофон почти бесшумно упал на пол и захрустел под его подошвой. Помнишь, насколько сильно сжималась его острая челюсть, от того, как сильно ты его разозлила. Помнишь его хриплое |извини, но тебе нужно понять, что в жизни ты не всегда будешь крутить людьми, словно марионетками, в противном случае, так будут поступать и с тобой. Видео хотела, значит...| Помнишь... Слишком много. И слишком четко. Помнишь его команду |начать запись!|, адресованную этой виртуальной блондинистой Марго, которая только и умеет, что думать по построенным алгоритмам и исполнять его пожелания. Помнишь ее звонкое и позитивное «запись началась», и резко замигавшие из всех углов камеры. Помнишь его пальцы на своей глотке, когда он так сильно наслаждался твоей беспомощностью, а ты не могла |или не хотела| спастись. Ты хотела сдаться. До начала боя. Вот так. Помнишь его руки на твоих бёдрах, когда он грубо и бесцеремонно посадил тебя на свой письменный стол. Помнишь, как в отражении его глаз взрывались огни тысяч многоэтажек, видневшихся с его окна, и казавшихся такими мелкими с бесконечной высоты. Как в глазах мерцали салюты, а на душе — что-то жгучее и вязкое. Как он рыкнул то пряное «теперь у тебя будет по-настоящему интересное видео», и как разорвал твою футболку так легко и непринужденно, будто делал это каждый день. Как он трахал тебя в рот |и не только|, и как твои крики эхом ударялись о жутко высокие потолки, и с грохотом разбивались о землю. Как он снился тебе каждую ночь в одном длинном кошмаре, который заканчивался на самом интересном месте. Как тебе на почту приходило одно и то же видео, которое ты то удаляла, то пересматривала. И так по кругу, по кругу... Как ты рассказывала очередному психологу об изнасиловании, и ждала чуда, скрывая самое главное |что душу бы продала, лишь бы ещё раз вернуться в тот день|. Как не записывалась на следующий приём |спасибо вам, но я больше не нуждаюсь в вашей помощи, переезжаю|. Как писала эти проклятые эсэмэски |убей меня, а, трахни последний раз, и убей.. я так сильно хочу сдохнуть от того, что я так сильно хочу тебя...|, и как сразу же удаляла их |надеясь, что он заметит|. И он замечал. И приезжал. И заставлял тебя на коленях молить его о том, что хочешь. Сумасшедший... И ты стала такой же, когда чуть ли не рыдала, валяясь у него в ногах, сгорая от едкой похоти, выедающей твоё нутро так больно и невыносимо. А он смеялся. Над своей силой. Над твоей слабостью. Над тобой. Ловя такой бешеный кайф с твоего жалкого вида. *** Мысли и воспоминания вытягивают из тебя всё живое, оставляя одну оболочку, пока твои ледяные пальцы едва держат недопитую чашку, которая внезапно устремляется в бездну, когда он неожиданно оказывается в дверном проёме. Блестящие осколки рассыпаются по полу, а кусочки чего-то внутри — так же громко, с таким же грохотом, так же безнадежно. Так же, что обратно не склеить. Так же... И его выжигающая ухмылка, выглядывающая из под рыжих прядей, скрывающих дьявольски довольные глаза. И чувство тошноты на кончике языка от самой себя, не покидающее ни на минуту. Ощущение мерзлотной слабости, ведь ты как собачка, делающая все по одному щелчку пальцами, по одной лишь команде. Не за что-то. А просто так. Но ты борешься. С ним |или с собой|. Но это так же бессмысленно, как и эти куски бывшей кружки, поблескивающие на твоём полу. Такие же острые, как его |иди ко мне...|, едва слышное и такое величественное. Будто он считает себя Богом. Но он имеет повод. Он и есть твой Бог. |И на коленях перед ним ты будешь не только молиться|. Ты давно потеряла принципы. Потеряла гордость. Потеряла себя... На одном из этажей его бесконечного небоскрёба, блики из окон которого так красиво отражаются в твоих зрачках. Подкрадываешься к нему, обходя стекляшки, и смотришь куда-то в пол, под пол, под землю. Прямо в ад, где тебя уже поджидает твой личный, кипящий котёл. А он — будет регулировать температуру. Сходишь с ума. Хочешь просто невесомо докоснуться до его огненных, обжигающих одним видом волос, так хочешь почувствовать, что ты можешь сделать хоть что-то. Что ты не просто игрушка, которой он распоряжается так, как ему угодно. Что ты не просто кукла, которую только и можно, что кидать на кровать, раздевать и трепать за волосы. Но мысли звонко трескаются, когда поднимаешь подбородок чуть выше, с надеждой протягивая пальчик к его, будто фарфоровому при блеклом свете лицу, и вот-вот дотягиваешься до спавшей на лоб прядки... и оглушительно звонкая пощечина сбивает тебя с ватных ног, заставляя десятки осколков впиться в голые колени. |«Права не имеешь меня трогать... Поняла!?»| Последнее слово больно и четко въедается в уши, пока непонятно чем конкретно вызванные слёзы капают на запястья, а ты так нелепо и нервно киваешь головой. |Ты никогда не сможешь мной обладать, ты никогда не сможешь делать то, что тебе захочется. Считай, что это твоя карма. Твоё наказание, твой бесконечный должок. И не пытайся спастись, ты уже утонула. Всплывать надо было раньше. Самой...| |Уходи, уходи, уходи...| крутится на языке, и как обычно не решается вырваться наружу. Но он слышит тебя. И он уходит, непроизвольно хлопая дверью. И приторная малина со свежей мятой пряным облаком расстилаются под твоим потолком. |Всё было так близко|. А мелкие лужицы крови, появившиеся под твоими костлявыми коленями и смешавшимися с мелкими стеклянными пылинками, так красиво сочетаются с вишнево-алыми, ещё мокрыми после ледяного душа волосами. И рёбра болят от его крепких пальцев. И голова раскалывается. И какая-то по-детски обреченная улыбка промелькивает на лице. И шумный дождь за окном. Кап-кап. Кап-кап.