Desert rose

K.Flay – High Enough Из черного порша вываливается какой-то пиздюк под дребезжащие басы стереосистемы. Ладно, не пиздюк. В плечах широкий, в росте – здоровый лоб, скулы мужские, острые, лапы загребущие и большие, даже во взгляде такой взрослый похуизм и зрелость, что... Ладно, совсем не пиздюк. Тогда хуй с горы. Хосок времени не терял. Юнги ведь тогда, полгода назад, ясно дал понять: Намджун опытнее, профессиональнее, он полный коллега Мину, он тот самый недостающий идеальный элемент пазла. Чон выслушал все стойко, блеснул злыми слезами, потом въебал крепко своим аккуратным кулачком по носу и с не меньшей силой уебал дверь, когда хлопнул ей и оставил Минову квартиру уже навсегда в распоряжении своего законного владельца. Намджун занял место на второй половине кровати. Иногда Юнги занимал это место в квартире Кима. Работалось вместе и вправду отлично. Идеальный пазл. Пугающе идеальный. До тошноты почти, до ссор, когда один не может уступить другому в идеальности. Мин самой черной частичкой своей и так не самой светлой души так черство и злобно надеялся, что Хосок придет. Скажет своим необычно тихим и незвонким голосом "Юнни, давай подумаем? Я хочу все вернуть, Юнни". Этот "Юнни" такой мудак, если честно. Но Чон не приполз, не пришел, даже поблизости не оказался. Юнги надеялся, что младший хотя бы за своей забытой электронкой в некогда родной квартире вернётся. Нихуя. "Тэ! Дай дуделку!" – звенит Хосок, и этот хуй с горы кидает ему через капот машины свой джул и улыбается искренне и широко. Чон от взаимной хитрой ухмылки не отказывается. Чон в красной кожанке, в классных джинсах, массивных ботинках. А хуй с горы в черно-белой рубашке, на лбу бандана в цвет, на запястьях – браслеты и фенечки, в ушах – гвоздики. Да, блять, они выглядят как настоящая опасная парочка. Раньше Чонгук так называл Юнги с Хосоком: "Подружки-лесбиянки. Они реально двинутые". А теперь Мину лень доставать свои берцы – он в кедах Джуна; в его же ветровке – джинсовка, испещренная металлическими побрякушками, лежит в шкафу рядом с коробкой презиков. – ХЁН-ХЁН-ХЁН! – налетает Гук сзади, с силой прихлопывая Мина по спине. Этот здоровый детина до сих пор не научился рассчитывать силу. – Хосок-хён приехал, пойдем, поздороваемся! И нужно взять алкашку, пока она ещё есть. Сейчас мои однокурсники придут, и вам, старшакам-пердунам, ничего не останется! Чонгук орет на ухо, перекрикивая биты трэпа из тачек с открытыми дверями. С каждой минутой их все больше – студенты празднуют день универа каждый год с размахом: устраивают попойку глобального масштаба, гонки по ночному городу, шум в центре Сеула до самого утра. У Юнги в груди дрянная кошка ядовитыми когтями-саблями скребет, но он идёт прямо в гущу толпы, к джипу пацана из магистратуры, на котором организовали бар. Чонгук болтается поблизости, щебечет что-то, что Юнги не слушает. Младший уже познал вкус студенчества, но пьянка такого масштаба в жизни первокурсника первая. – Чонгуки! – Хосок заметил Гука слишком быстро. Юнги незаметно чертыхается. Старший Чон обнимает донсена, треплет по волосам. Такой счастливый. Такой свободный. Юнги знает, что на Хосока пялится не один. Этот "Тэ" смотрит так ласково. Не отводя взгляд, но и не сжигая ни ревностью, ни неуместной страстью. Улыбается мягко и так же мягко скользит глазами по лицу Чона. Одна нежность в глазах этого хуя с горы. – Здравствуй, хён, – Хо уже спокойно приветствует Мина, вдоволь насмеявшись с Гуком. Голос Чона едва ли сквозит грустью, сильно – воспоминаниями. – Привет, Хоба. Юнги делается дохуя больно. В груди будто тысячи кошек, а не одна. Нет ничего хуже воспоминаний. Да и ничего лучше них нет. ...смуглые ноги ласкало теплое море. Пальцы зарылись в песок, и он, видимо, щекотал чувствительную кожу. Хосок засмеялся, откидываясь на руки назад. – Знаешь, хён, я так мечтал об этом моменте. Наконец-то сессия закончилась, – парень подставился теплому солнцу, блаженно прикрывая глаза. Его ресницы трепетали. – Я верил, что все будет хорошо. Не зря говорят, что, когда все пропадает, остаётся лишь одно – надежда. Юнги улыбнулся, положив голову на чужое плечо, ощущая аромат шампуня Чона. – Это правда. Тогда ты – моя надежда, – хмыкнул старший. Хосок фыркнул, но смущённо улыбнулся – его так смущали такие пафосные слова. – Ну не пыхти, Хоба... – Ким Тэхен, – уверенно говорит хуй с горы. Юнги чуть мотает головой, с нежеланием отрываясь от киноленты воспоминаний. Ким выше, смотрит с вызовом, хоть и младше на пару лет, скалится так, что белоснежный клык видно. Похоже, единственное, что у них с Мином есть общего – это эта дерзкая хищная ухмылка. А, нет. Юнги ее потерял на последней тусовке как раз около шести месяцев назад. Мин скупо дёргает уголком губ и пожимает протянутую руку. – Мин Юнги. Хосок выдыхает сладкий пар джула. Приятный аромат, что-то яблочное, но, естественно, не сравнится с запахом Хосока. Это самое, блять, неподходящее время. У Юнги ведь, черт возьми, есть Намджун. "Намджун, которого ты оставил дома, даже не сказав, куда идёшь", – ехидничает собственный голос в голове. "Но он так пахнет, да? Ты не можешь себя сдерживать, даже когда вспоминаешь. Жалкое зрелище: ты пришел любоваться на бывшего. Ах, блять, он и правда хорош. Только погляди..." В оленьих глазах отражаются огни фар, волосы шелковые, мягкие, колышутся на ветру, сочные губы обхватывают электронку. Юнги хочет их на себе. "Поганый собственник" Мин знает, что в его взгляде не та искренняя нежность и невинная любовь, что в глазах этого Тэхена. Потому что он такой испорченный, и своим ядом заливает все, до чего может дотянуться. Чон едва окреп, а он снова нацелился на него. Хосок мило болтает с Чонгуком и другими ребятами, и Мин будто бы уже собрался с силами подойти к нему взять за руку и отвести домой, как его крепко хватают за плечо. – Эй, – Юнги очнулся от низкого баса Тэхена. Цепкие пальцы так сильно впиваются в руку, и Мин шипит, собираясь выругаться, но как только поднимает голову, то встречается с угрожающе темными глазами. – Я влюблен в сказку наяву, Мин Юнги. И если ты ещё раз хоть пальцем коснешься его и испачкаешь – беги из страны, потому что я тебя прикончу. Что? Какого хера этот пиздюк несёт? Да что он, блять, вообще знает о... – Тебе понятно, Мин Юнги? – рычит Ким, встряхнув старшего. – Отъебись, придурок, – прошипел Мин, вырвавшись из хватки. – Приму это за положительный ответ. Rita Ora – Poison (Zdot remix) (slowed) Все расходятся на добрые полчаса. Они и в прямом смысле добрые – Юнги не пиздится ни с кем, даже не спорит. Он ходит около тачек, перебрасываясь небольшими и побольше разговорчиками со знакомыми. В голове маячит мысль о том, что совсем скоро и эти смазанные кляксы на полотне его жизни – знакомые – исчезнут. Стоит лишь дождаться конца года. И тогда никакой ебаного управления персоналом, которого он на хую вертел со второго дня обучения на первом курсе, и никаких дебильных одногруппников, которых он на хую вертел, и никаких Чонгуков и КО, которых он все же будет вспоминать с кривой улыбкой. Н и ч е г о. Юнги видит свое полотно темно синим, таким, что страшнее дна океана. Он тонет в синеве, и она даже не ласково обволакивает его объятиями смерти, а давлением тысячи метров над головой сдавливает и душит, рвется в нос и уши. Пахнет жженой резиной. Это ещё к той вони, что присуща огромному Сеулу – выхлопам, дыму, газу. Юнги вдыхает поглубже – синева отступает, на ней появляются масляные пятна бензина и черные отметины шин. Парни на тачках греют двигатели. Первый заезд совсем скоро. Четыре заниженные машины, затюнингованные так, что пиздец, в них гогочут веселые ребята. Только одна черная особой статью выделяется среди всех. Черный порш Кима. – Ты не хочешь выйти на дороги? Так заебато гонял раньше, – яблочный пар окутывает его неожиданно, подло, прямо со спины. – Я взял перерыв на неопределенный срок, – повернулся Юнги, встречаясь взглядом с заинтересованными карими омутами. – Ну, жаль. Они стоят так ещё секунд пятнадцать, а Мину кажется, что вечность. Тишина давит на мозги, но Чон, как обычно, нарушает ее первым. – Ну, как дела? – старший удивлённо взглянул на него, и Хосок поспешил объясниться. – Мы в любом случае встретились бы. Вопрос времени. Ну, естественно вопрос времени. Юнги закипает изнутри от какой-то беспомощности и бесполезности перед Чоном, который уже оправился или делает вид, что это так. Да, вот оно. Он чувствует себя бесполезным. И в судьбе универа, и в судьбе одногруппников, и в судьбе Хосока, и в своей. Вот черт, какое же он пустое место. Хосок когда-то давно говорил, что понял смысл человеческой жизни – любить кого-то, чтобы облегчить его страдания на этой сумасшедшей планете. Так вот, смысла жизни Юнги – н о л ь. – Нормально, – сухо отвечает. – А работа? – Нормально, Хоба. Невооружённым взглядом видно, как Хосоку физически некомфортно от прозвища. Он будто бы весь сжимается, а между подкрашенными бровями залегает морщинка. Юнги соврет, если скажет, что назвал его так по привычке, нечаянно. Может быть, так синяя мгла выдавливает из него последние остатки воздуха, что складываются в краткое "Хоба". Мину кажется, что Чон пытается собраться с мужеством и силами, чтобы четко сказать "хватит меня так называть", но у младшего не получается. Он даёт Юнги право называть себя так, с этим же позволяя дверце в их общее прошлое быть открытой. Хосок просто не может по-другому, хоть и очень хочет. Он ведь даже почти справился – сошёлся с Тэхеном. Только вот "Мин Юнги" – эта самая настоящая болезнь, разрушающая его настоящее и будущее. – Я пойду, – смято бормочет младший. – Уже? Хосок оборачивается, и на его лице ни грамма того умиротворения и счастья, которое было по приезде. Это Мин Юнги постарался. – Нам не о чем говорить, хён. – Почему ты так в этом уверен? – Почему?! – на мгновение вспыхнул Хосок, но тут же остыл. Моменты ярости у него совсем непродолжительные.– Ты хочешь, чтобы я вновь тебе доверился, а ты вновь сломал меня? Ты сломал меня, Юнги. Черт, я себя ненавидел, хоть это и ты был уебком. Я все думал, знаешь, – его голос дрогнул, и он с усилием сглотнул, пытаясь держать себя в руках, – думал, что же я сделал не так. Почему я недостоин быть любимым. Что во мне не было, что было в нем, раз ты меня вышвырнул за порог без раздумий. А потом я встретил Тэхена. Точнее он меня нашел, когда я стоял на мосту. Юнги судорожно вздохнул, ежась от мурашек, покалывающих тело. Хосок что? Где он стоял? – Да, блять, не делай такие удивлённые глазки, – заметил шок на чужом лице Чон. – Ты для меня значил... Значил все. Целую вселенную, этот ебаный мир. Я оглядываюсь назад в прошлое и понимаю, что парень, который хотел сброситься из-за расставания, был болен. Сегодняшний я здоров. Но я всё ещё понимаю его. И мне его жаль. Он не заслужил всего этого. Все вокруг шумело и кричало жизнью, студенты и машины – все в одной какофонии, но на этом клочке парковки, площадью три квадратных метра, стоял вакуум. Юнги ступает вперёд, но даже собственных шагов не слышит, не слышит и шелеста ткани, не слышит, как шмыгает Хосок. – Я – уже другой человек, Юнги. Я изменился и не стану прыгать с моста из-за любви. – Прости, – шепчет Юнги, и в его голосе столько горечи за Хосока и за себя. – Прости, я полный идиот. Прости меня, пожалуйста, если сможешь. "Ты уебок, Юнги", – хмыкнул голос, "Ты самый настоящий паршивец. Как у тебя ещё язык поворачивается говорить это. Будто бы твои тупые слова изменят его прошлое" *** Lolo Zouaї – Desert rose (slowed) За огромными окнами горит рыжими огнями город. Шоссе и дома, фонарики на окнах и вывески магазинов – все сливается в расплывчатые яркие пятна перед глазами. Хосок смотрит на панораму из-под прикрытых век, и из-за этого картинку ещё больше мажет. Прямо как его самого в горячих всеобъемлющих руках Тэхена. Ким большими ладонями гладит нежно по спине, жмет к себе ближе и ближе, так, что их молекулы соединяются. Он греет теплой грудью, под которой трепещет от него, Хосока, сердце, и закрывает его, Хосока, от зла, жестокости, всего мира широкой спиной. Чон жмурится и шумно выдыхает, когда Тэ льнет ещё ближе, хотя куда ближе, казалось бы, утыкаясь носом в ароматные волосы и влажными губами мажа нежную кожу у уха. – Ах, Тэхен-а. – Хён-и, – низкий шепот лучше любого асмр вызывает мурашки по всему телу. – Такой хрупкий, такой драгоценный, – говорит и берёт аккуратно-аккуратно длинными пальцами за подбородок, заглядывая в глаза. – Драгоценный цветок. Мой нежный цветок. Хосок тонет в карих глазах напротив, в ласке и благоговении, что они дарят. В груди что-то ярко искрится и обдает жаром, а потом подступает к лицу чувственной влагой. Он не может больше принимать это преклонение, но Тэхен купает его в нем целую бесконечность и ещё немного, умывая уязвимую душу и изнеможденное тело исцеляющим теплым эфиром. – Скажи, хён-и, я могу так говорить? Хосок, конечно же понимает, что не про цветы спрашивает Тэхен. И от осознания того, что Ким настолько деликатен с ним, что без разрешения даже своим не назовет, по телу разливается очередная порция тепла. Этот жар достигает его разума, и тогда в голове нет ничего, кроме как "люблю-люблю-люблю". И Хосок ничего не может сказать, потому что в голове дурацкое "люблю", и если он сейчас откроет рот, слезы от переизбытка чувств польются по его розовым щекам. И, конечно же, Тэхен его понимает. Потому не требует быстрого ответа, трётся носом о шею и раскатисто мурчит: – Ответишь? Хосок сглатывает. – Да, Тэхен. Можешь, – голос слегка подрагивает, но это не помеха Тэхену. Ким целует его в губы, разделяя их сладость на двоих. Их ресницы подрагивают крыльями бабочек, а им вторят сердца в распаленных телах. Хосок зарывается в его темные локоны, прижимая ближе, теперь точно сливаясь молекулами. – Хоби, Хоби, Хоби, Хоби... – сдавленно и отчаянно слышно в сумраке комнаты то, что Тэхену никогда не было известно. Щеки Юнги жжет от горячих слез, глаза нещадно щиплет, но это не идёт ни в какое сравнение с дырой, что зияет у него на левой части груди. Он стоит в углу этой проклятой комнаты, но не подойдёт – может только безумно повторять въевшееся под кожу имя и смотреть, как душа его Хоби переплетается с чужой, не его. "Хоби, Хоби, Хоби", – повторяет, как в бреду, и это кажется ужасной, бесконечной пыткой. Даже если он закроет лицо руками, не сможет не смотреть на своего мальчика через щели меж пальцами. Он бессилен. Проходит минута или целые десять? Юнги не может сказать и примерно. С кровати слышатся шумные вздохи, задушенные стоны, что Мину ножом по сердцу режут. Хосок глубоко прогибается в спине, когда Ким оставляет кожу на груди полыхать от горячих влажных губ. И тогда, когда глухие стенания вырываются из глотки Юнги, он смотрит. Его глаза ясные, вмиг протрезвевшие от пьяного дурмана и чувств. Чон смотрит не в окно, не на стену, а на Юнги, встречаясь с ним глазами. Легкие Мина больно сводит, выбивая воздух. – Хоби? – Юнги... – поднимает растерянно брови и смотрит оленьими глазами так невинно и прекрасно, – Юнги. Юнги, Юнги. Юнги! Просыпайся. *** Lil Peep – Star Shopping (slowed) Юнги открывает заплаканные глаза. Свет прикроватной лампы режет сетчатку, щеки неприятно стягивают солью высохшие дорожки слез. – Юнги? Тебе кошмар, похоже, снился, – хмурится Намджун. Он сел на второй половине кровати, и его оголённая рельефная спина и руки наконец закрыли бьющий в глаза свет. – Забей, – выдохнул Юнги, вставая с кровати и чувствуя, как дрожат ноги. Ему нужно на балкон, к сигарете, к льющему беспощадно ливню и подальше от Намджуна. – Уверен? Ты кого-то звал... – Никого не звал, – резко перебил Мин. – Просто бред всякий нес. На балконе холодно, и это даже к лучшему – отрезвляет. Стопы мёрзнут, тело под растянутой пижамой тоже. Он с третьей попытки зажигает сигарету и выдыхает едкий дым в дождливую ночь. На небе ни просвета, все затянуто тучами. Какие уж там звёзды. Юнги один, а из окна позади пропадает свет – Ким выключил свет и лег спать. Какие уж там успокоение и теплое одеяло на плечи. С другой стороны, Мин этого и не заслужил. Да и не хочет он этого. Точно не от Намджуна, которому до чёртиков, до жути, до смерти похуй на Юнги, а Юнги – на него. Перед глазами, уставившимися во тьму, вспыхивают фантомы, оставшиеся от сна: призрачный Хосок, совсем не призрачно улыбающийся призрачному Тэхену. Юнги мотает головой, облокотившись об узкий подоконник. Выглядывает за открытую створку, и ещё одна соленая капля мешается с тысячей пресных других, что падают с неба, разбиваясь об асфальт. Юнги им завидует.