Время

Нежная пелена цвета холодного чая «Lipton» заполняет тесную комнату Рэки, сверху до низу заваленную всяким хламом, от которого Каян никак не может избавиться. Да и как выкинуть эти вещи, если Ланга каждый раз, приходя в гости, с детским интересом рассматривает старые журналы, изрисованные скетчбуки, потрепанные скейты, превращённые золотыми руками друга в книжные полки, на которых все тот же бардак? Никак. Рэки никак не может перестать искоса пялиться на спящего Хасэгаву. Вечно холодные руки блондина покоятся на обнаженной груди Каяна, а ему приятно, спасительная прохлада отвлекает от томящей жары, которая сейчас везде: на улице, в школе, дома, ночью и днём, утром и вечером. «Милый такой, когда дрыхнет. Отрубился молниеносно, мне бы так». От канадца пахнет апельсиновым гелем для душа. Ланга забавно щурится во сне, что-то бормочет. Рыжик вздрагивает при каждом звуке, но боится шевельнуть даже пальцем на экране давно погасшего смартфона. Когда время успело остановиться? Когда Хасэгава, измученный до неузнаваемости, пришёл к нему посреди ночи с просьбой переночевать, пока чересчур веселые подруги мамы, приехавшие на пару дней из Канады, не закончат громкую вечеринку у блондина дома? Когда Каян пытался собственноручно накормить Сноу ужином, им же приготовленным, а тот вяло уворачивался от ложек миса-супа и смеялся в ответ уговорам «ложечку за маму, ложечку за скейтбординг»? Когда Ланга, будто котёнок, свернулся у самой стены на кровати Рэки, чтобы освободить гостеприимному другу как можно больше места? Или когда Каян, тихо посмеиваясь, накрыл пледом Сноу, устраиваясь рядом и приобнимая его так, что голова Хасэгавы удобно для обоих устраивалась у друга на плече? Наверное тогда, когда Рыжик наконец-то расслышал, что бормочет Ланга во сне: — Рэки… Я люблю тебя… ☆☆☆ — Ланга, ты можешь остаться ещё на пару дней, если хочешь.