Заполярная история

      Полярная ночь над городом вновь полыхала. Холодный, призрачный свет разливался по усыпанному яркими звёздами небу. Зелёные всполохи перетекали, клубились, скользили и, подобно полупрозрачной ткани, колыхались над головой, над домами, над оврагом, над городом. Плавно и медленно, будто красуясь, менялись, невообразимым образом превращаясь в тёмно-фиолетовые, пурпурные, багряно-алые, потом вновь уходя в бирюзу и в зелень. Белый, ещё не успевший слежаться после недавнего бурана снег под этим светом сиял, искрился, сам будто бы светился изнутри миллиардами крошечных огоньков, то и дело перебегающих по сугробам вслед за причудливой игрой небесного сияния. И город под этим светом казался чуждым, лишним, призрачным. Мерещилось, будто сменится цвет нового всполоха, растает в вечернем небе, а на белом, искристом снегу вместо города лишь россыпь мелкого каменного угля останется.       Когда-то, девяносто лет назад, тут и не было ничего. Лишь замёрзшая под зимним ночным небом тундра, да ковёр-разноцветье стремящихся жить северных трав летом. Лишь иногда кочевали по этой земле местные жители, не ставя на ней постоянных жилищ.       Потом здесь нашли уголь. Много скрытого под землёй, нужного для страны каменного угля. И пришли сюда люди. Согнали в этот край политических заключённых, «врагов народа» и прочих обвинённых по доносам или за несогласие с установившимся в стране режимом. Их силами построили первые шахты. Они замерзали холодными зимами в лагерных бараках, строя тут первый посёлок. На их костях уложены рельсы той железной дороги, по которой потом, уже в военное время, везли уголь в Ленинград. Им пришлось с сорок третьего года буквально сражаться со скованной вечной мерзлотой землёй, чтобы выстроить здесь город. Тот самый город, что лежит теперь, укутанный серым от угольной пыли снегом под холодным светом северного сияния.       Его звали Аскольд Серафимович Пламенев. Лет тридцать уже наверное. До того Константином, а ещё раньше, когда в тридцать девятом он впервые ступил на эту землю в числе прочих заключённых, Михаилом. Вернее изначально-то конечно Микаэлем, но кому-то из руководства это не понравилось, и имя ему переделали. Тогда уже он отнёсся к этому спокойно. За долгую жизнь у него было множество имён, прозвищ и кличек. Успел привыкнуть. Какая разница, будет ли одним больше или одним меньше? Настоящее-то своё имя он всё равно использовать не мог. Последнее, кстати, бралось им уже далеко не впервые, поскольку было ближайшим по смыслу аналогом Макалаурэ Феанариона. Ну а фамилия… Фамилию он не менял уже века три, а то и четыре. Не редкая, не особенная, обычная такая, тёплая и привычная.       Жизнь успела потрепать его. Ещё больше выбелила прядок в когда-то чёрных волосах, ещё сильнее состарила внешний возраст, ещё более сделала похожим на окружающих его теперь людей. Если бы не оставшаяся с ним эльфийская память, он бы и забыл уже, как выглядел когда-то во времена Эпохи Древ. Слишком много времени прошло, слишком состарился мир, слишком давно он сам не появлялся среди сородичей… Да и есть ли ещё где те сородичи?..       Первым, что он запомнил там, в Заполярье, был заметённый по самую крышу, продуваемый всеми метелями из щелей, из которых, казалось, только и состояли стены, тесный и забитый людьми барак, больше похожий на сарай для скотины в какой-нибудь бедной деревушке. Тогда никто из них не верил, что можно возвести город здесь, в тундре, где земля не прогревается даже в самое жаркое лето глубже, чем на несколько локтей.       До этого были две попытки побега… Безумцев ловили, возвращали и накрепко отучали от всяких мыслей о побеге. Кого избиением до полусмерти, кровавого кашля и отбитых потрохов. Кого пулей в голову. Кого работой в самых глубоких забоях. Кого на примере товарищей по бегству или бараку. Охрана здесь была из злых, ну или не очень злых, но идейных людей, которые оказались и страшнее, и бдительнее орков Ангбанда. Но в лагерях всё равно верили, всё равно рассказывали небылицы об удачных побегах, строили невыполнимые планы о том, что будут делать, когда вернутся на свободу, вспоминали о том, как там, за колючей проволокой, хорошо жилось раньше. Вопреки всему складывали песни, чаще весёлые, чем грустные. От них становилось немножечко теплее и легче даже в самые суровые морозы и тяжёлые дни. Феанарион всегда слушал эти разговоры и песни молча. Только иногда чуть улыбался уголками губ, стараясь, чтобы никто не увидел.       Потом была война. И они работали на фронт, на страну, которой резко понадобились только теперь. Да и то не как солдаты, мастера или учёные, а либо как пушечное мясо, либо вот так – погибая от невероятных по объёму норм выработки, от нечеловеческих условий работы, от того, что их не жалели, доводя до состояния живых мертвецов только потому, что давно уже списали в расход.       Потом им озвучили решение о строительстве города на месте посёлка Воркута и обещали пересмотр дел и возможное освобождение тем, кто внесёт заметный вклад своим трудом в это самое строительство. И они строили. И сотни, тысячи жизней легли под фундаменты тех домов, покоятся теперь под тротуарами и дорогами, были спешно зарыты в общих ямах там, где потом раскинулись площади. У многих из них не было ни могил, ни даже имён, ни памяти о них не сохранилось. Заключённые. Что их помнить? Что их считать? Что с ними считаться?..       Он выжил тогда. Пережил многих. Вновь терял и друзей, и тех, кому пытался помочь хоть чем-то. Когда же лагерный ад каким-то чудом для Феанариона всё-таки закончился, и у него появился новый выбор пути, Макалаурэ не смог уехать, не смог покинуть этот город. Он сменил имя, вновь отрастил сбритые в лагере волосы, чуть изменил внешность. Поселился в посёлке с «говорящим» названием Рудник и устроился работать в тамошнюю лабораторию. И ещё лет около двадцати жил там, в том посёлке.       А город продолжал строиться, расти, терять свой мрачный, политый кровью облик, приобретая новый, удивительный и чем-то даже притягательный. Теперь люди ехали сюда работать, обживать и вживаться, прорастать здесь корнями. Город менялся. Менялась и жизнь в нём, как и во всей стране, впрочем.       Макалаурэ понял, что не сможет взять и уехать отсюда. Но надо было предпринимать уже что-то, чтобы никто ничего не заподозрил в остающемся с годами прежним соседе, коллеге, товарище. И вновь он сменил имя, детали внешности и историю с профессией.       Так летом семьдесят четвёртого в Воркуту приехал Аскольд Серафимович. Купил квартиру. Устроился в городскую больницу хирургом. И потянулись годы со своими радостями и печалями, потерями и приобретениями…       Сейчас он шёл по мосту через овраг, делящий город на две части, и смотрел, запрокинув голову, на плещущееся в небе сияние. Сутки назад была новогодняя ночь. Ещё один год, ещё одна крупица времени для того, кто живёт уже вечность. Он пережил слишком многое и не знал, сколько предстоит пережить. И сколько ещё лет, десятилетий, может быть даже столетий свяжут его с этим суровым и мрачным, но таким тёплым и дорогим сердцу городом.       Дорога до дома заняла не слишком много времени. Тут вообще всё находится близко, даже на автобусе не обязательно ездить, если погода позволяет. Даже не срезая сегодня дворами, а пройдя по центральной улице до своей и завернув на неё, Феанарион был около серой пятиэтажки, где и жил все те годы, что звался Аскольдом, примерно минут через двадцать. Вошёл в холодный подъезд, где кто-то с завидной регулярностью выкручивал лампочки, какие тусклые и дешёвые ни покупай. Поднялся на третий этаж и открыл старым, заедающим иногда некстати ключом железную зелёную дверь. Войдя в маленькую двухкомнатную квартирку, включил свет в прихожей и подхватил на руки старого серого кота, вышедшего встречать хозяина с голодным, но радостным мявом. - Прости. Задержался. На работе дел было много. После вчерашней-то ночки.       Через полчаса кот довольно хрустел кормом под кухонным диванчиком, а Макалаурэ снимал с плиты закипевший чайник и усаживался на табуретку в угол между холодильником, столом и горячей батареей. Прошло больше полувека с того времени, как он оказался здесь, где появился город. Но до сих пор с трудом переносил летние отключения горячей воды и отопления, спасаясь лишь обогревателем, чайником и кучей пушистых толстых пледов.       Кот закончил ужинать и запрыгнул на стол. Уселся перед хозяином. Тот потрепал его за ушами, одно из которых было покалечено болезнью. Кот в ответ лизнул его в ладонь правой руки. Макалаурэ чуть улыбнулся и посмотрел в окно. За ним клубилась морозная темнота, да горели окна общежития напротив. - Жаль, что отсюда не видно сияния. Оно сегодня очень красивое…       Кот под продолжавшей неосознанно его гладить рукой согласно замурчал и растёкся по столу, чуть не скидывая на пол чашку с чаем. Всё хорошо, всё так и должно быть... Ведь правда?